Чужая луна

Он стоял, опираясь на леер, ограждающий верхнюю палубу – и после многодневной портовой суеты, злобных окриков руководивших погрузкой офицеров, вялой ругани устало бредущих по сходням на корабли солдат, тоскливого ржания оставленных за припортовой оградой лошадей – только сейчас он почувствовал, как тяжелая глыба словно бы истаивала в его душе. Он сделал все, что мог и уже ничего нельзя изменить! Да и то сказать: выбирать было не из чего. Выходов было только два: либо положить там, на крымском берегу, тысячи и тысячи до конца поверивших в него людей, либо принять непопулярное решение об эвакуации, иными словами, о бегстве, но спасти армию.

Третий выход – плен – никогда не возникал в его размышлениях.

Он долго смотрел на растянувшуюся и исчезающую за горизонтом эскадру. Было безветренно, и дымные столбы судовых труб подпирали выстиранное долгими дождями блеклое осеннее небо. Давно скрылись за сиреневой далью обрывистые крымские берега.

Неужели это конец? Неужели он больше никогда не ступит на прикипевшую к его сердцу севастопольскую Графскую пристань, не пройдет по привычной с юности гулкой мостовой московской Тверской, не полюбуется Петропавловской крепостью, неподалеку от которой там, на Заячьем острове Санкт-Петербурга, прошли его незабываемые детские годы? Неужели всего этого больше никогда-никогда в его жизни не будет?

Вспомнился Фостиков: «Эвакуировать… а там Господь укажает…».

«Ах, милейший Михаил Архипович! Тебе легко было это сказать, за твоими плечами всего лишь наполовину разбитый в последних боях Кубанский корпус, немногим меньше тысячи человек. Ты, конечно, был прав, положение оказалось безвыходным. Но как Господь укажет? И когда?»

Низкое солнце выглянуло из-за корабельных дымов. Уже вечерело, и оно, завершая этот тяжелый день, светило с какой-то осенней печалью, но и с робкой приветливостью, словно обещая впереди надежду. Тяжелый крейсер неторопливо, нехотя врезался в морскую гладь, оставляя за кормой масляно поблескивающие буруны.

На палубе никто не появлялся. Видимо, еще издали, завидев одиноко стоящего Врангеля, решили не тревожить его, не отвлекать от тяжелых раздумий. А он перебирал в памяти все, что могло даже в этом его тяжелом положении вселить в его душу хоть крупицу оптимизма. Еще тогда, принимая решение об эвакуации армии в Турцию, он втайне верил, что это еще не все, не конец России.

В то, что большевики не сумеют удержать власть, он нисколько не сомневался.