Безымянные

Причём настолько, что зачастую не мог вспомнить элементарных вещей. Например, куда он положил мобильный телефон или кому обещал перезвонить.

Теперь он вспомнил всё. Каждую вещь, которую он когда-либо видел или которой касался. Каждую мелочь, на которую случайно бросал взгляд. Он теперь точно знал, куда и зачем клал предметы. Номер Два помнил каждый телефонный разговор в мельчайших подробностях. Он помнил всё и всех. Каждое мгновение своей жизни. Каждую эмоцию. Каждое движение. Каждый вздох.

И вот память подошла к финальной точке.

Номер Два увидел свою смерть. Сорок четыре года. Инсульт.

Все эти воспоминания пронеслись в сознании Номера Два, и в гигантском зеркале осталось одно-единственное изображение… То, которое с самого начала не давало покоя. Вызывало холодное и липкое чувство тревоги. Небольшая искра волнения вспыхнула, пламенем испепеляя мысли. Все, кроме одной.

В зеркале Пауль видел своих детей. Детей, которые остались там, откуда он пришёл. Вернее, откуда его забрали. Или даже вырвали с корнем.

Словно растение.

Йонас, Миа и Финн.

В зеркале за столом делал домашнее задание девятилетний мальчик с копной рыжих волос. Рядом на диване худенькая шестилетняя девочка играла с любимыми куклами, которых Пауль знал по именам. А на полу сидел четырехлетний ребёнок. Он улыбался и махал отцу рукой.

Они были здесь. Прямо перед ним. Так близко, что создавалось впечатление, будто до них можно дотянуться. Обнять и прижать к себе. Пауль попытался сделать движение в их сторону, но ничего не вышло.

Номер Два почувствовал себя так, словно он оказался в музее. Смотреть можно, но трогать воспрещается!

Будто издеваясь, зеркало откликнулось на мысли Номера Два. Рядом с детьми появилась музейная табличка с надписью: «Просьба экспонаты руками не трогать». Дети продолжали заниматься своими делами. Маленький Финн по-прежнему радостно махал отцу рукой.

Если бы Номер Два обладал телом, он бы, наверное, почувствовал, как учащается сердцебиение, на глазах выступают слёзы, а кисти сжимаются в кулаки.

Если бы здесь была дверь, Пауль стал бы изо всех сил колотить по глухому деревянному полотну, чтобы вышибить её.

Но никакой двери в Ничто не существовало. А у Номера Два больше не было ни тела, ни имени, ни пола, ни национальности… Осталось лишь отчаяние. Тяжелое и неиссякаемое. Полное горечи и боли. Это было не просто отчаяние. Это были вопль и мольба, которые летели в бесконечной темноте Ничто и эхом раздавались в пустоте. И пустота ответила.