Грация и Абсолют

Григорий Федотович позволял Виктору катать на «победе» девушек и иной раз вдвоём с подругой поужинать на даче и заночевать, что бывало так кстати, пока не прижали холода.

Выдалась поистине счастливая полоса жизни. Можов, не слишком отлынивая от учёбы, выжал из своих способностей необходимое и сдал зимнюю сессию на «хорошо» и «отлично». Отец увидел малого в свете воскресших надежд и решил укрепить его на «волевой стезе». Настоял, чтобы сын провёл каникулы «по-спартански – в мужественной обстановке гор».

Виктор был включён в группу лыжников, и ему из сурово-романтической дали улыбнулась Черкесия.

19

Уносимый скорым поездом Можов чувствовал себя похожим на лист, которому объясняется в любви могучая воздушная струя. Он постаивал в коридоре купейного вагона в нарастающей тоске по взмаху крыльями свободы. А поезд, проехав станцию Волгоград, никак не мог проехать длинный змеевидный город, незамёрзшая река тянулась и тянулась. За тёмно-серой Волгой немного возвышался коричневатый, местами побелённый снегом берег, а выше всевластвовало небо сизо-железного цвета.

Душа малого молила об отдохновении. Покашляв, он сказал руководителю группы, как в сортире выворачивала рвота и ноги подкашиваются: видимо, отравился варёным мясом в топлёном сале, которое продают в банках бабки на перроне. Руководитель, не любивший Можова как навязанного «по блату», догадался и, маскируя радость пренебрежением, спросил:

– Где сойдёшь?

Так и подмыло подразнить спортсмена.

– Может, обойдётся…

Сошёл в пятом часу вечера на станции Тихорецкая. За перроном высились пирамидальные тополя с дождевыми каплями на голых ветвях, снега нигде ни следа, температура плюсовая, голуби купаются в лужах. И это – в последней декаде января, в самый разгул морозов в «сердцевинной России».

Чуть в стороне от здания вокзала смирно переносили малолюдье гниловатые столы базарчика. Пора не ранняя, и Виктор спрашивал себя, не припозднился ли он с желанием проверить свою догадливость, что связывала базар с домашним вином, предлагаемым на разлив.

С чемоданом в руке он приблизился к торговому рядку и, увидев полиэтиленовую канистру, сделал приятное торговке, томящейся под открытым небом:

– Не нальёшь, мать, стакашек?

– И налью, молодой человек, и налью…

Мутновато-красное вино показалось подкисленной водичкой, но оно омыло представления о сладких вещах.