Солнце больше солнца

 – Расскажи свою жизнь.

Парень насупился, ему было неловко говорить, что отец бросил мать и его, что потом и мать оставила его двухлетнего. Но он рассказал об этом и о том, как рос у Даниловых. Москанин, безучастно слушая, что Маркела ни разу не обругали грубо, что он не ходил в рваной одежде и дырявой обуви, отозвался:

– В сильный мороз поросёнка берут в кухню, чтобы потом было кого съесть.

Маркел подумал: вот и объяснение, почему он не чувствовал к хозяевам особой привязанности. Он был влюблён в их младшую дочь Любовь.

Страсть к ней, восемнадцатилетней, обуяла его в тринадцать лет. Люба глядела на него с весёлой снисходительностью, позволяла угождать ей: подавать полотенце, когда она умывалась, приносить раннюю редиску с огорода. Иногда она щипала его за нос, а потом трепала по темноволосой голове – он заходился от волнения, жмурился, как кот, которого почёсывают под подбородком. Домашние считали его влюблённость объяснимой и безобидной.

Раз в субботу Люба, придя в горницу из бани, произнесла:

– Кваску бы…

Маркел тотчас принёс ей кружку кваса, и Фёдор Севастьянович, выбритый, здорового вида, в свежестиранной холщовой рубахе, перехваченной синим ремешком, сказал Софье Ивановне, благодушно посмеиваясь:

– Паренёк вырастает, и по ком ему сохнуть, как не по той, кто перед ним? Она ж не уродка.

От известия, что Люба выходит замуж, Маркел убежал в сарай, вжался там в тёмный угол и зарыдал. К сараю осторожно подошёл Фёдор Севастьянович, послушал доносившиеся всхлипы и не стал мешать, ушёл.

Маркел перестал есть, ходил такой горестный, что Софья Ивановна сказала:

– Больно ты влюбчивый. Как ты с таким сердцем жить будешь?

Его посылали в ночное в луга, и там, стреножив лошадей, он падал навзничь в густые одуряюще пахучие травы, смотрел неотрывно на узкий остро блестевший месяц, шептал: «Любочка! Любочка!» Потом обозлился, стал замкнутым. Люба ему ещё долго виделась в объятиях мужа и ожесточала.

Сейчас Москанин, сидя за столом напротив него, царапнул его взглядом, спросил:

– Среди хозяйских дочек уродок не было? Не намечали тебя в мужья?

Маркел растерялся – вспомнил: «Она ж не уродка».

Мрачный, помолчал и ответил:

– В мужья не намечали.

Он и командир были одни в горнице, тот произнёс тоном просьбы:

– Не скажешь мне прямо, что хозяин говорил о советской власти?

Неделяев стал добросовестно вспоминать.

– Да почти ничего не говорил, – ответил, напрягая память.

– Почти? – зацепил Москанин.