Покорение Европы

Разве не аморально, Всеволод Владимирович, праздновать годовщину одного из самых страшных преступлений в истории человечества?

– Гор, наш социум не празднует геноцид, мы просто отмечаем победу своего мировоззрения и образа жизни. К тому же, у нас не было другого выбора…

– Неубедительное оправдание.

Функционер хмыкнул и продолжил:

– Не могу не признать, что с уничтожением Китая мир понес невосполнимую потерю. Долгое время, пока весь остальной мир боролся за выживание, Маньчжурия десятилетиями собирала и бережно хранила сокровищницу мировой культуры.

– Хорошо, Всеволод Владимирович. Я хочу услышать живой концерт большого симфонического оркестра.

– Немного неожиданно. А зачем тебе это?

– Я же говорил, Всеволод Владимирович, детская мечта. И чтобы оркестр исполнял что-то грандиозное, эпическое, а в оркестре человек так за двести было. Слушаешь, и дух захватывает.

– А сейчас разве нет больших симфонических оркестров? Даже в Америке, Альбионе?

– Нет, только камерные группы.

– Ну, Гор Александрович, ты и задачи ставишь! Ты понимаешь, что создание таких коллективов – это вопрос многих лет, а то и десятилетий? Ты хоть осознаешь масштаб задачи? Объяснить обществу, что у него есть потребность в этой музыке, выбить средства, подготовить исполнительские школы, адекватно замотивировать исполнителей, воспитать музыкальный вкус обывателя…

– Да, – твердо ответил Гор.

Старик неожиданно рассмеялся, потом встал из-за стола и подошел к Лепову.

– Договорились. Мне даже интересно стало. Помоги мне помириться с твоими родителями, и я выполню свои обязательства.

Они скрепили договор крепким рукопожатием.

– А сейчас иди, – сказал функционер. – Позднее я свяжусь с тобой.

Молодой человек молча кивнул и направился к двери.

– Гор, – вдруг окликнул его старик.

Лепов развернулся и вопросительно посмотрел на своего собеседника.

– Тот апрель в Китае навсегда останется лучшим воспоминанием в моей жизни. Спасибо, что напомнил о нём!

3. Тяжелый и несуразный день.

На следующий день Гор провалялся в постели почти до полудня. Для него поздний подъем был крайне необычным делом, но странная апатия и ломота во всем теле перевернули с ног на голову его привычный распорядок дня. Он бездумно валялся под пение птиц и жужжание насекомых, изредка ощупывая ноющие ребра.