Царский самурай. Роман-апокриф

Все в ярких, шитых золотом и серебром по шелку, одеждах, перетянутых пунцовыми поясами. Старик отрывисто сказал что-то. непрестанно кланяясь.

– Почтенный Хэйхо-сэнсэй спрашивает может ли он предложить высоким гостям то, за чем они пожаловали под сень его приюта. Его искусство очень древнее, принадлежит роду. Он унаследовал его от отца, а тот от деда, – аккуратно, стараясь передать все оттенки смысла, перевел доктор Бэнс.

– О, непременно, – нетерпеливо приподнялся со своего места на подиуме принц Джордж, впиваясь цепким взором в сидевших полукругом румяных красавиц, – и прикажите подать этого вашего подогретого виски.

– Саке – рисовая японская водка, сэр? – почтительно уточнил доктор Бэнс.

– Да-да, саке. И покрепче. Как ты полагаешь, Ники? Побольше, не повредит? Да? – обратился к Николаю Джордж.

Николай вежливо улыбнулся. Саке? Если Джорджи так уж не терпится вкусить тутошних радостей, то почему бы и нет? Но он, Николай, уже и без японской водки был почти пьян. От музыки. От древних стихов.

Этот напев, гортанные мелодичные катрены, так кратко, емко, явно соткавшие из звуков целые полотна, к которым нельзя было прикоснуться, но которые можно было слышать. Какое чудное ощущение! Ничего подобного он не переживал в свои двадцать пять лет в Петербурге. Будто душа раскрылась. Наполнилась простором, ширью, смутной грустью и ясной печалью.

– Кстати, пока не поздно, объясните, Бэнс, – поинтересовался Джорджи, игриво поглядывая на девушек, – о каком искусстве сказал этот старик?

Доктор перевел вопрос принца японцу.

Тот поклонился, прижав свиток, полученный от девушки, игравшей на сямисене, к сердцу, заговорил степенно. С достоинством.

– Сущность его искусства состоит в нанесении цветных рисунков на тело человека, – предельно точно перевел доктор Бэнс. Японец сказал еще что-то. Бэнс хотел перевести, но его бесцеремонно перебил Берендеев.

– Сейчас старик нам картинки покажет, ваше императорское высочество, – пояснил Берендеев, обращаясь только к Николаю Александровичу.

Будто британцев здесь и в помине не было, – Ишь ты, что сиделец в Апраксином дворе. Товар лицом показывает. Того гляди, за полу ухватит.

Японец запричитал. Крикнул отрывисто сидевшей рядом с ним девушке. Николай вопросительно посмотрел на Бэнса. Доктор приложил ладонь к уху, словно был глуховат и плохо расслышал то, что сказал старый мастер. Берендеев кашлянул.

– Простите, Павел Петрович? – умоляюще простонал Рябушкин, потрясая записной книжкой.