Царский самурай. Роман-апокриф

Выхватил из-за пазухи записную книжку, карандашик, забежал вперед, попятился пару шагов, преградив неловко путь Николаю Александровичу. Всем своим видом мичман демонстрировал готовность записать мнение цесаревича для будущих поколений (будет что вставить в книгу путевых очерков – решил в этот момент мичман). Японский тын как раз закончился, тропинка резко сворачивала в переулок. Рябушкин не учел этого, и потому внезапно почувствовал, как чей-то острый локоть коснулся его спины. Прикосновение было мимолетным. Но очень неприятным.

Рябушкин обернулся. И увидел перед собой невысокого японца в домотканом халате. За его плечами белело кимоно женщины, державшей сундучок.

– Вы заблуждаетесь, господин, – сказал японец по-русски. С легким акцентом. И поклонился. Руки его сжимали круглую палку. Ее можно было бы принять за посох, с каким ходили на богомолье российские нищие. Если бы не манера, с какой держал палку японец. Он держал посох, как меч перед боем. Лезвие готово выскользнут из ножен в любой миг. Как только владетель меча подвергнется нападению.

Спокойное обличье воина, встретившего опасность. И способного даже тонкую и хлипкую бамбуковую трость превратить в безжалостно карающую молнию.

Кофий был безвкусный. Слишком горчил. Отдавал жженой щетиной. Никакого удовольствия. Влас, камердинер князя, божился, что варен кофий по рецепту. Как полагается – три унции на чашку. Молол Влас самолично. Младшему слуге Кондрашке не доверял. Как можно, знамо, важное дело. Зерна из мешка, что третьего дня почат.

Из княжьих запасов. Никак щетиной отдавать не может.

Михаил Владимирович далее не стал слушать слугу, махнул нетерпеливо рукой – вон! Знал генерал-майор – старина-старинушка Влас не лжет. Не было такого, чтобы когда огорчил он барина пустяшной леностью, разгильдяйством. Но кофий сегодня утром все равно подали отвратительный.

Его превосходительство вкушал по утрам и в полдень кофий без сахара, без сливок, почитая все, что подавали к чаю ли, к кофе ли утреннему в приличных домах высшего петербургского общества, суетой и никчемностью.

Излишество губит вкус. С младых ногтей зазубрил его превосходительство завет старого араба из Тавриза, научившего его готовить и употреблять настоящий кофий. Что понимал в жизни тогда юный корнет Лейб-гвардии Гусарского полка, прикомандированный к дипломатической миссии в Персии? Ничего. Ровным счетом. И только кофий, благородный напиток, воплощенная мудрость Востока, помог ему. И самих людей познать.