Скиталец

Какое это простое дело – забыть обиды, нанесенные другому. И как это трудно – забыть обиду, нанесенную тебе…

Поскольку Леопольд-то не забыл ничего. У него была удивительно хорошая память, обидчивый характером и бдительная, прекрасно вышколенная стража. В Сирии воевал небольшой отряд австрийских солдат под командованием рыцаря Стефана из Ратисборна, который состоял с герцогом Австрийским в близком родстве – был его племянником. А кроме того, вассалом. Когда его люди захватили одну из башен города, он приказал укрепить на ней знамя своего сеньора.

Ричард же, не терпевший никакого ущерба своей славе, приказал знамя сорвать.

Нетрудно догадаться, что известие об этом добралось до герцога довольно быстро. В этом поступке короля Английского ратисборнский рыцарь усмотрел удар по собственной чести и своему сеньору эту историю расписал в красках и с ярым негодованием. И, надо отдать ему должное, сумел зажечь в Леопольде Австрийском такие же чувства, какие испытывал сам.

Но обо всем этом Ричард не знал.

А вернее, не помнил.

Он скакал по чужой стране, напуганный охотой, открытой на него, редко слезал с седла, едва смыкал глаза ночью и не давал покоя тем, кто его сопровождал. В первый день они съели почти все, что дал им с собой трактирщик, и король разразился негодующими выкриками в адрес мошенника, который взял с него золотой и положил в сверток так мало еды. То, что днем раньше он принял этот сверток с удовольствием, нисколько не повлияло на его дурное настроение.

А раз путники не заглядывали по дороге на постоялые дворы, понятное дело, и есть им было нечего.

Слуги, сопровождавшие их, умели готовить только самые простые блюда. Но из чего их готовить, если ни в один трактир нельзя заглянуть за припасами? Кроме того, сам король не давал времени на готовку – он гнал своих людей вперед. Скорее, скорее, на Вену, благословенный богатый город, где в толпах крестьян, ремесленников, купцов и солдат, даст бог, затеряется даже могущественный король Англии!

Он был зол как пес, которого раздразнили кнутом, и от непривычного голода иной раз доходил до исступления.

Но через некоторое время стал опасаться срывать дурное настроение на тех, кто его сопровождал, в том числе и на слугах, потому что один из них, которого он, в ярости на свою горькую судьбу, хорошенько поколотил, к утру умер, а второй удрал, опасаясь, что его постигнет та же участь. Остался только один, самый преданный и, кроме того, отлично умевший говорить по-немецки.