Глаза цвета крови

Евгений Аронович в беседе рассказал о том, как его до войны пригласили в Киев, на съемки картины «Истребители» – режиссера Эдуарда Пенцлина, который захотел, чтобы в одной из сцен на выпускном вечере юноши и девушки спели что-то о прощании со школой. Беззаботная весна тридцать девятого года, цветущие каштаны, довоенный Киев. И еще невозможно себе представить, что скоро по Крещатику будут вышагивать под свои бодрые марши немецкие солдаты, а весь город – лежать в руинах. На киностудии Евгению Ароновичу показывают материал, он знакомится с исполнителем главной роли Марком Бернесом и уже известным на тот момент композитором Никитой Богословским.

Они быстро придумывают песню школьников, которую те должны петь.

Все идет благополучно: заказан хор, начались репетиции, съемка. Но Марку Бернесу, играющему роль летчика, очень хочется спеть другую песню – свою, про летчиков. Они бродят по ночному веселому Киеву, спорят, какой она должна быть, эта песня. Режиссер вообще-то не против, но никак не определит, что за песня нужна и нужна ли вообще.

Наконец, стихи написаны, Никита Богословский создает замечательную музыку. Но песня не нравится директору студии. «Нет мужества! – заканчивает он обсуждение. – Да и поздно. Снимать некогда – план есть план». Тогда авторы на свой страх и риск просят снять песню на кинопленку за их собственный счет. До последнего момента не решен вопрос о том, войдет ли она в фильм. А пока все работники студии уже вовсю поют «Любимый город». И все-таки картина выходит на экраны с этой песней.

К весне 1941 года песня «Любимый город» стала широко известна. И вдруг появляется распоряжение – песню запретить. Евгений Аронович, пользуясь старым знакомством, звонит секретарю Московского комитета партии Александру Щербакову. «Песню не запретят, – выслушав его, успокоил Щербаков и добавил после паузы: – Смотри, как бы не устарело “Любимый город может спать спокойно”».

Евгений Аронович как-то сказал: «Много хлопот принесла мне потом эта строка.

Во время жуткой бомбежки на Дону я был у десантников-парашютистов. Только пробрался к ним – и сразу плашмя на землю в грязь на несколько часов. Немецкие самолеты идут волнами, бьют по переправе, по автоколоннам, по войскам. Я никого здесь не знаю, лежу среди незнакомых людей. В секунду затишья кто-то из офицеров поднимает голову и под хохот десантников изрекает: «Вот бы сейчас поэта сюда, того, что ”Любимый город может спать спокойно” написал».