Rusология. Хроники Квашниных

Я рулил и смотрел окрест, грезя, что снег убавится, так что я проберусь-таки.

Вот аппендикс «М-2»… Магистрали конец… её лента, выстрелив просекой, дребезжит вбок плюгавостью областной узкой трассы… Памятник жертвам сталинской мании; здесь витает тень деда, сгинувшего в 30-х. Что мне сказать ему? Я, купив дом, где жил он, мог этим хвастать. Но стало худо, я близ конца сейчас и спешу связать сына с местом; он ведь последний как бы Квашнин…

Опять та «с», – он Кваснин, как я.

Мы свелись к Упе, речке маленькой, но имевшей завидную, окской равную пойму; в ней производства, кладбища, сёла, фермы и выпасы, огороды, аэродром (да!), пашни, заправки, ветка ж/д к тому ж.

Слева виделась Тула. Центр русских градов, старше Москвы самой… Близ – Венёв, Чернь, Белёв, Богородицк, Мценск и Ефремов, древний Одоев. Двигаясь с юга, русь оседала в этих вот долах перед Московией. Здесь исток степей и отца их, Дона Великого, психо-географический, скажем, фронт: не рубеж, как под Серпуховом, но фронт как конец лесов, тучи коих ползли-ползли – и иссякли в проплешинах, в редких рощах, в кустарниках. Здесь вольней дышит грудь, взгляд лёгок. Скинув хмарь, солнце манит здесь к югу, к призраку неги. Сход с лесов в степь чувствителен; степь не просто даль; смысл её, говорил Степун, в бесконечности, завершение коей в небе. И, сколь мне в радость попасть сюда, так кому-то в беду; есть особи, кто в степи изводились.

«Радость», «чувствителен», произнёс я? Дескать, эмоции? Нет таких.

Если я как бы жив на вид, то затем что думаю, мысль творю; вне её отсутствую, точно мёртвый. И не болезнь казнит, но я мёртв, ибо сил и желаний нет. Нет – чувств… Умел ли я жить вообще? Я в стадии перетянутых струн, лишь лопнуть… Так, во фрустрации стережа смерть тела, мыслями я игрался в жизнь, делал вид, что живой-де. Ёрничал. Я вник в тайну, что и не жить возможно, быть неживым почти – а и будто бы жить притом, стоит лишь сознавать, и всё. Я вник в чужесть жизни, как она есть, сознанию: в жизни мёртв почти, я, загадочно, в мысли жив ещё, почему и не труп. Мысль даже мощней в больном. Оттого мне пришло прозрение: а не мысль ли вирус, кой, паразитствуя на живом, жизнь губит? Вспомнится детство в роскоши чувств – и видится, что сейчас ты не жив вполне, а лишь есмь умом; что враждебна мысль жизни, паразитична, ибо является, лишь пожрав жизнь. Попросту, мысль мертвит живых, и «разумный» наш выбор – страшен.