Голубка

Вот в чём дело! Именно поэтому Полю и не удавалось их описать. И глаза эти были бы чужими на любом лице – на женском они казались бы слишком уж по-мужски грубыми, на мужском выглядели бы чересчур женственно, на молодом они не по возрасту стары, на пожилом излишне молоды. Можно придумать хоть тысячу лиц и ни на одном из них глаза эти не приживутся, всегда будет создаваться впечатление, что они тут на минутку, что скоро их не станет и вам откроется подлинный взгляд человека. Невозможно было не рассматривать эти глаза. И невозможно было не испытывать раздражающей неуютности от того, что вдруг в старости и ваши собственные сделаются такими же.

Вероятно, что этой второй неприятностью объяснялась и третья: новый сторож, предупредив о закрытии, не ушёл. Он замедлил шаг и в странном взгляде его промелькнуло недоумение. Затем он остановился, неторопливо развернулся и зашаркал к Вандалю, терпеливо стоявшему возле фонтана. Поль поспешно задрал голову и с интересом принялся разглядывать плывущие по небу облака. Он не смотрел на сторожа, но слышал его шаги и хорошо представлял себе, как тот подходит, окликает (мсье!.

. время позднее!.. вам пора покинуть…); голос у него, должно быть, дрожащий, с отдышкой, и через слово он чмокает губами…

– Осень, – раздалось рядом, и прозвучало это с неожиданным и каким-то непонятным вызовом. И голос у старика оказался не дрожащий и без отдышки; говорил он уверенно и с чувством собственного достоинства. Полю стоило немалого труда продолжить изучение облаков. Но сторож и не думал останавливаться на сказанном.

– Я говорю – осень, – настойчиво повторил он, и добавил: – Зима скоро. Холодает…

– Да, – рассеянно ответил Поль, стараясь чтобы голос его звучал безразлично. Он целиком сосредоточился на облаках. Они напоминали ему жирных голубей. Один даже был зажаренным – с аппетитно хрустящей корочкой и приятным, чуть кисловатым запахом…

Поль проглотил слюну и всё-таки посмотрел на сторожа. Тот удовлетворённо кивнул, словно добился именно того, чего хотел, и уже совершенно другим тоном сказал:

– Вы часто сюда приходите.

Я помню вас. Поэт? Художник? – два последних слова прозвучали как выстрелы – хлёстко и безысходно.

– Что? – вздрогнул Поль. – Нет, я писатель.

– Писатель. Да, – кивнул сторож, и взгляд его на секунду стал жёстким и пронзительным, а потом он, как ни в чём не бывало, спокойно заявил: – Писатели любят птиц.

Поль едва не ляпнул: «Жареных». От этой мысли ему сделалось вначале смешно, а потом неловко.