Выбор

Но скорее всего, им просто очень нужна была эта штучка, которую они называли «вещественным доказательством». Если бы я её спокойно отдал, то они не стали бы меня куда-то увозить. Потому что всё это и без того выглядело весьма нелепо и бестолково.

Я ещё раз перебрал в памяти все их промахи, пытаясь успокоить свою полусонную совесть. И мне это удалось. В который раз уже…

Нет, не были эти ребята аибовцами! Аибовцы – настоящие профессионалы, и они никогда не позволили бы себе семь подобных нелепостей.

Я улыбнулся, вспоминая восьмую глупость, сделанную ими – это когда Майкл Никифоров принялся сигналить памятникам, чтобы те уступили ему дорогу.

Вообще-то, улыбаться мне было не с чего. На мне висело уже три убийства. И мне вдруг подумалось, что мой Серж Антоныч знал, чем всё это может закончится. Ну, или, по крайней мере, подозревал. И поэтому не возражал против того, чтобы сюда поехал именно я. Костенко хорошо помнил, как я поступил во время Токийской операции, когда нас с ним прижало как следует.

Мы тогда вышли на взломщика, пытавшегося вскрыть секретные архивы Имперской Военной Канцелярии. Взломщик был нашим подданным, но работал на Организацию Сохранения Безопасности Великой Американской Империи. И по совместительству – программистом одной из преступных токийских группировок. Мы этого не знали и решили его арестовать совершенно самостоятельно, без привлечения жандармерии или АИБа. И вот в самый интересный момент в гостиничном номере появляются его токийские друзья.

Бежать мы всё равно не смогли бы (сорок седьмой этаж), а было их пятеро. Так что рукопашная схватка полностью исключалась, как бесперспективная. И иного выхода, кроме моего пистолета, у нас просто не было…

Сразу после стрельбы Антоныч поинтересовался, как это мне удаётся так легко нажимать на курок. Я тогда просто пожал плечами, но впоследствии и сам задумался над его вопросом. И в конечном итоге понял, что для этого нужно только одно – безразличие.

Именно – безразличие к людям. Не ненависть или злость, а безразличие. Нужно их просто-напросто перестать любить. Позволить любви и состраданию уйти из своей души, и не впустить на их место злобу и ненависть, чтобы не превратиться в совсем уже гнусного монстра. И если у тебя есть достаточная причина, то это удастся без особого труда. У меня такая причина появилась уже очень давно – двадцать лет назад.