Билет в первый вагон

Элрой дописал строку о том, что на него бросился огромный пес, с явными признаками болезни бешенства и у него не было выбора, кроме как выстрелить ему в голову. Он замер над словом «выстрелить».

Где то глубоко, на самом дне его подсознательной сути крутилось слово – дважды.

Он выстрелил всего один раз, и голова огромного голодного сенбернара с пеной на кровавых клыках разлетелась на куски.

Он спас свою жизнь, потому, что собака была размером почти с него самого, но. «Дважды».

Элрой пересчитал патроны, лежавшие на столе, и отодвинул один в сторону.

Он решительно дописал в «объяснительную» – «дважды», и спрятал освободившийся патрон глубоко в карман.

Почему то стало легче. Почему – он не понимал, но легче.

Он запихал в барабан тупорылого «смит-энд-вессона» оставшиеся четыре патрона и упокоенно откинулся на спинку стула.

Зазвонил телефон, старый телефон с диском. Кнопочных в углу валялось уже пять штук. Они не работали в сыром воздухе.

Элрой протянул руку и поднял трубку.

– Как я рада, что ты дома! – Раздался женский голос, Элрой, молча, посмотрел на полки буфета.

Оставалось еще четыре банки соевых бобов в томате, и печь нагрела его комнатку до приемлемой температуры.

Тем более – вдвоем спать будет теплее.

– Приходи, Эльза. Да. Я дома. – Он положил трубку на рычаг.

– Она придет через час. – Подсчитал Элрой, и на всякий случай повесил портупею за дверь шкафа.

Он слишком многое за последний год стал делать на «всякий случай».

Он пожал плечами. Это «на всякий случай» уже не раз спасало ему жизнь. Даже предохранитель на своем пистолете он всегда держал снятым «на всякий случай».

Половина секунды на снятие с предохранителя – не слишком много времени, но, если бы он не был снят – тот самый пес, которого он убил, уже обгладывал бы Элрою голень, где ни-будь в укромном уголке за ржавым сараем.

Элрой встал и постучал по циферблату старых механических часов. Они еще могли показывать время.

Да. У него был целый час. Еще целый час. Почему даже в Дождь женщины так долго прихорашивались, ему было непонятно, но у него этот час был.

Он подошел к небольшому шкафчику и достал с полки, завернутую в холстину старую толстую книгу.

Он никогда и никому ее не показывал. Никогда и никому. Даже в Департаменте по Спасению, не смотря на чрезмерное внимание к сотрудникам, не знали о его пристрастии к старым летописям.