Жар-птица

Надулась сова, крыльями взмахнула, просвистела призывно!

– Не уговаривай меня, Снежа! – зло отмахнулась Огнея, не обернувшись.

Сова протяжно угукнула, почти взвыла, вытягиваясь во весь свой рост, крыльями замахала, а пламя в печи стихло.

– Ну что? – спросила Огнея устало, так словно всю душу ей этот пояс вынул. – Ну зачем мне в силу свою верить? Нет ее, Снежа. Нет! Я просто ведьма, матерью в лесу брошенная. Дочь какого-нибудь пришлого колдуна. Что в избе этой сижу? Зачем? Еще и пояса диковинные расшиваю.

Посмотрела она на пояс, хотела его взять да в огонь кинуть, а рука не поднялась.

Снежа ей тоже не ответила. Она нахохлилась, в круглый белый шар превратилась, клюв в пух спрятала и глаза свои прикрыла – дескать, не говори со мной, глупая девочка, видеть тебя не хочу.

– Ну и не надо! – в ответ обиделась Огнея и на печь взобралась.

Там у нее под подушкой блюдце лежало серебряное, через которое она мир видела. Уселась она поудобнее, подушками обложилась, блюдце на колени уложила, а потом как взмахнет рукой.

Любила Огнея первым делом на зал царский смотреть.

Там часто что-то интересное повидать получалось. Купцы заморские то диво дивное привезут, то дары, для Огнеи все равно чудесные.

Зал обычно светом был залит, а тут темно, хмуро, тучи будто за самим окном стоят. Да такие густые, что ничего за окном нельзя было различить, и свечи полумрак не разгоняли.

Давно Огнея не смотрела на людей. Она со скоротечностью их жизни свыкнуться никак не могла, все забывала, что если снег сошел и снова выпал, в мире людском все трижды перемениться успело. Привыкла она к царю прежнему. Белобородому, улыбчивому. Глаз у него был добрый, светлый. И имя ему было под стать – царь Светар.

На месте его восседал другой, полностью противоположный, темный, всклокоченный, безбородый, с щетиною невнятной и взглядом недобрым.

– Говори, куда он сбежал!? – требовал новый царь, посохом царским по полу ударив.

– Не знаю я, – всхлипнул мальчик и нос мокрый рукавом утер. – Я только Булата упустил. Завозился у ворот, а он сам из конюшни и выбежал. Клянусь!

Мальчик снова всхлипнул. Голову опустил виновато. Сам дрожит, а в сердце отвага клокочет. С ноги на ногу переминается, чтобы боль в поротом заде унять, а правду говорить все равно не желает.