Перекрестки судьбы. Время полыни

Изредка появляющееся солнце робко пыталось разогнать низкие облака, но они бесконечной угрюмой стеной плыли с запада на восток. На замызганных перронах лежали первые увядшие листья, лужи не спешили подсыхать. Осень уверенно сменяла летние дни и напоминала о себе все чаще.

Сергей прислушался. Где-то в глубине вагона тренькала гитара. Потом раздался сухой кашель, рядом заплакал ребенок, послышался голос матери, ласково успокаивающей свое дитя. Спустя пару минут Птица услышал песню – незнакомую, но слова были о Чернобыле, и Сергей напрягся, вслушиваясь в голос поющего.

Не «бубонная зараза», и не СПИД, и не чума,

Но уводит эшелоны из Чернобыля страна,

Провожают семафоры тех, кто жив, в последний путь,

Кто еще пока не умер, тот умрет когда-нибудь…

Здесь и запахи другие, и другие небеса,

И с лица природы каплет зараженная слеза.

Треск дозиметра, как эхо погребального костра,

За ошибки человека платит мертвая земля.

Жизнь лампадой тихо тлеет, слышишь? – ангел твой поет!

Жертвы «атома» уходят все быстрей из года в год,

И бетон беду не спрячет, и «колючкой» не запрет,

Воском свечка в церкви плачет – отпевание идет.

Нет урока для державы лучше, чем мильон смертей,

Оглянитесь, право-слово, посмотрите на детей.

Тех, чьи семьи потеряли и кормильца, и отца,

Тех, чье сердце оказалось не из стали и свинца…

Радиации пылинки – костей напильники,

Черно-белые картинки, могильники…

Птица дослушал, а потом, свесившись с койки в проход, попытался разглядеть лицо музыканта.

Тот сидел где-то в середине вагона, и из-за соседних полок можно было увидеть только рукав старой камуфлированной куртки. Пальцы, поддерживающие гриф, ловко зажимали струны на ладах, но голоса было уже не разобрать. Певец что-то тихо говорил, тюкали эмалированные кружки, да не умолкая плакал ребенок.

В нужный час Сергей собрался и, протолкавшись сквозь узкий «штрек» вагона, вышел к дверям тамбура. Там, в ожидании станции, уже столпился народ.

Преобладали в основном пенсионеры: с рюкзаками, тележками и разнообразным садовым инструментом.

Прямо перед Птицей расположился пожилой мужчина, одетый в серый пиджак, брюки и осенние ботинки на толстой подошве. Он держал дерматиновую «овощную» сумку и почему-то строгий черный дипломат, казавшийся на ее фоне довольно нелепым. Пальцами свободной руки мужчина отстукивал замысловатую дробь по рифленой стенке дверного проема.