Побег из ада, или Исповедь паникера

Я даже отказался от своей детской мечты стать историком-археологом и поступил в военное училище лишь потому, что не хотел от него зависеть.

И потом приезжал в отпуск только в гражданской одежде, а не в военной форме, чтобы лишить его возможности пройтись со мной по улочкам нашего городка и гордиться своим сыном-офицером.

Да, я плакал над отцом и над собой. Над тем, что не сложилось так, как нам хотелось, как должно быть по-настоящему между отцом и сыном. Над тем, что ты понимаешь только тогда, когда что-то теряешь, дорогое для тебя, и ничего уже невозможно исправить, даже этой душевной росой, текущей из твоих глаз.

Как ты мог упрекать своего отца, цепляясь за его обидные слова в твой адрес, что он любит тебя меньше, чем тебе кажется, и меньше, чем твою погибшую сестру? Как ты посмел из всего этого сделать вселенскую трагедию длиною в твою маленькую жизнь?

Ведь даже если твой отец отдал своей дочери все запасы отведенной на его жизнь любви и вся эта любовь умерла вместе с ней, неужели он в этом был виноват?

Вместо того чтобы ему помочь и быть благодарным за подаренную жизнь, ты просто наслаждался ею до поры до времени и держал в кармане фигу, чтобы при случае ему показать.

Хорош сынок, ничего не скажешь.

Меня охватило какое-то невообразимое чувство разочарования в самом себе. Ведь я долгое время считал: в том, что я уже давно живу в каком-то мифическом пространстве между жизнью и смертью, как будто ни жив и ни мертв, виноват мой отец. А он лежит здесь рядышком, два метра под землей, и словно говорит мне оттуда: «Разве может отец пожелать такого своему сыну?» Я его слышу и соглашаюсь с ним.

Да, папа, ты ни в чем не виноват. Я уж как-то сам постараюсь справиться с самим собой, но уже без тебя.

Когда я возвращался домой, моя старая трехрублевая фотография ехала со мной в багажнике машины, бережно упакованная. Я уже отдал много тысяч американских рублей различным специалистам в области сознания и подсознания, которые выворачивали мой мозг наизнанку. Но никто не помог мне так разобраться в себе, как этот пацан, протянувший помятую советскую трешку дяде фотографу в далеком 1966 году.

И его счастливый портрет лежит рядом со мной, как билет в другую жизнь, куда мы едем вместе уже без страшного греха – обиды на своего отца.

Одно плохо, что это произошло так поздно. Маховик проблем, мешающих мне жить, запущен очень давно и вращается так быстро, что его уже не остановить прикосновением детской ручонки. Это игры для взрослых.