Колыбель за дверью

Когда Максим разделся и переступил порог комнаты, Наташа, зашедшая раньше, включила свет, стояла посреди и громко пропела: «Па-ба-ба-бам!»

Он застыл удивлённый, ошарашенный новшествами, оглядывал преобразившуюся комнату, а в центре подбоченившаяся Наташа, водрузила на журнальный столик правую ножку и привздёрнула длинную юбку до середины бедра.

– Ну, как, – победно спросила она. – Нравится?

– Ты о ножке? – пошутил Максим. – Очень нравится, теперь ни о чём другом уже не думается.

– Маньяк, – ласково усмехнулась девушка и сняла ногу со стола.

Нет слов, Наташка! Даже не стану сетовать по растраченным средствам – знаю, обидишься. И когда ты успела?..

– А шторы как, нравятся? А это? – и Наташа плюхнулась на диван, поджав ноги и оголив при этом округлые коленки, а руками оглаживая толстое покрывало. У Максима заныло…

– У тебя бездна вкуса, хозяюшка.

– Ты взгляни на спальню, ещё не всё видел, – ей хотелось, чтобы Максим охватил всё сразу и всем тотчас восхитился.

– Ну, ничего же себе, буревятнички, – поразился Максим, а Наташа при этом хитро потупилась. Он понял, это ещё не всё и раздвинул дверцы шкафа. На него смотрела куча обновок, привыкая к хозяину, а он смотрел на них, непривычный к таким дорогим вещам, стесняясь их и чувствуя неловкость.

– Ой, Наташа, куда мне столько! – только и сказал он. – Да как же ты, когда… ой, спасибо тебе огромное, даже не знаю, что сказать.

– Мне вполне достаточно «спасибы», но лучше поцеловать, – проворковала она.

Максим сгрёб её в охапку, целуя и вдыхая, уже ставший родным, запах жасмина с горьковатой ноткой… Наконец, Наташа начала мягко высвобождаться, шепча:

– Ну всё, всё, Максимка, хватит. Давай я ужином тебя кормить стану.

– А может быть потом? – прошептал Максим, плохо уже соображая, причём тут ужин.

– Можно и потом, – согласилась Наташа…

Позже, они сидели на кухне: Максим в своём стареньком махровом халате, а Наташа в шёлковом, китайском: бордовом с вышитыми золотыми драконами, который купила сегодня.

Он ел солянку. Ел и нахваливал – обжигающую, ароматную, вкусную до невозможности – приготовленную её руками. Ел, щурясь от удовольствия, и не мог наесться; а она сидела напротив, положив голову на кулачки, смотрела на него, тихо улыбаясь, греясь своим счастьем и отгораживаясь им от остального мира.

Ещё два дня. Бесконечные два дня они будут вместе – целая вечность, когда они впереди и один миг, когда они пробегают.