Медикус. Обретение силы

Он не придал никакого значения тому, что, примерно, через полчаса, в харчевню, в числе прочих, прошмыгнул, иначе и не скажешь, субтильный, весь какой-то серенький посетитель из числа тех, которых увидишь, и через минуту забудешь.

Наконец, ожидание завершилось. Почтенный механик снова занял своё место напротив юного аристократа.

– Говори, – брат Спуриос выложил на стол увесистый мешочек, глухо звякнувший при соприкосновении с потемневшими от времени досками столешницы.

– Четыре дня назад проректор передал всю информацию по этим торговцам в Управление Конфиденциальных Расследований при Имперской Канцелярии.

– Знал бы, больше тысячи не дал бы, – недовольно проворчал механик, – ну да ладно, бери деньги, и забудь обо мне. А лучше, мой тебе совет, увольняйся сегодня же, и исчезни из города, – он ладонью пододвинул к дрожащим мелкой дрожью холёным рукам аристократа. Тот распустил завязки, стягивавшие горлышко мешочка, заглянул внутрь. Убедившись в том, что внутри находятся полновесные золотые ранды, алчно улыбнулся.

Слегка подбросил мешочек, взвешивая, и, найдя его вес соответствующим оговоренной сумме, спрятал за пазухой. Не прощаясь, покинул харчевню.

Почтенный механик же, мазнул взглядом по лицу неприметного подёнщика, сидевшего у противоположной стены. Тот, почувствовав взгляд, кинул на стол пару серебрушек и вышел из харчевни в сгущающиеся сумерки.

Дэйо Катлегу торопился. Кожаный мешочек буквально жёг карман и заставлял тревожно оглядываться. Он вполне отдавал себе отчёт в том, что полученный гешефт откровенно попахивает сотрудничеством с врагами Империи, и, следовательно, чреват усекновением головы за измену Императору.

А потому пошёл на встречу без охраны. Не было у него пока верных людей. Но он рассчитывал на то, что деньги со временем компенсируют ему отсутствие магических способностей, и верные люди появятся. И вот тогда он займёт подобающее ему место в общественной иерархии.

Он боялся, но совесть его была абсолютно спокойна. Он не считал, что должен хоть что-нибудь Императору и государству.

Будучи ущербным, он ненавидел с детства практически всех, ну, может быть, за малым исключением. Исключениями из этого правила были его кормилица, мать и младшая сестрёнка, которой сейчас было всего семнадцать. Отца и дядьёв он ненавидел чистейшей, незамутнённой ненавистью. За их покровительственное и, одновременно, пренебрежительное отношение к нему, которое они демонстрировали почти открыто, даже не пытаясь как-то замаскировать.