Белокурый. Засветло вернуться домой

– Сколь раз ей было сказано снять, надеть, что поприличней – как об стенку горох, уговаривать надоело. Ну, мы и подкараулили ее давеча с саду вместе с Кэт. Порезал я на ней то черное платье в ленты, прямо на живой, вот этим самым ножом. Бесс умоляла ее не трогать… – в лице Садли было очень странное выражение сейчас. – А Кэт держала девчонку за руки, чтоб не вырвалась, и хохотала, как сумасшедшая.

Отчетливый запах насилия в воздухе. Босуэлл и сам давно не был беленьким по этой части, но, видит Бог, были вещи, до которых он не допускал себя никогда.

Поговорить с королевой? Похоже, что уже поздно – настолько диким и несвойственным прежней Екатерине было ее поведение в этой сцене, он бы поклялся, что выдумка все рассказанное Томом, когда б не сам Том рассказал. Увлечена, влюблена, погибла… или уже понесла от Сеймура? Это объяснило бы ее истерический припадок по отношению к молоденькой падчерице.

А этот, бог, король и господин Челси Плейс, сидел, развалясь в кресле, напротив него и наконец обронил то, ради чего и прибыл, что истинно горел сообщить, потому что новость была того рода, что прожжет не самую крепкую голову:

– Но это все цветочки, Патрик.

Не это главное. Видишь ли, у меня есть ключи.

– Что?

– Ключи, говорю, – глаза у Сеймура были словно у пьяного, но Босуэлл довольно знал людей, чтоб опознать тут не хмель, но похоть. Чудовищную, ничем не ограничивающуюся, кружащую голову настолько, но и завтрашний день, и жизнь сама – не стоят ни полупенни.

Похоть до непорочного тела, настоянная на похоти до власти. – Кэт отдала мне ключи от всех комнат в доме. Да и попробовала бы не дать – я ж теперь ей хозяин! Вообще от всех покоев, понимаешь?

– Том, ты чокнутый! – только и вымолвил Босуэлл.

Со всем своим богатым и разнообразным жизненным опытом Белокурый сей момент чувствовал себя крайне паршиво. Еще верней сказать, от всей этой истории его тянуло блевать. Он понял, о чем идет речь.

И ключ от спальни леди Елизаветы Тюдор – тоже.

Шотландия, Ист-Лотиан, сентябрь 1547

Поля за рекой были сжаты, по жнивью где-то гулял Северный Ветер, который так и не вернулся в стойло, и этот знак люди Хепберна воспринимали именно так, как и прозвучал он – предзнаменованием не из лучших. Крепче затягивали пояса, смотрели исподлобья на новых хозяев. После казни Однорукого стало понятно, к чему все клонится.

– Я не останусь здесь, – сказал старый МакГиллан.