Сага о каджитах: Скрытая угроза

Это главное, – закончив, Старейшина осушил свою кружку.

– Возможно, это не так важно. Я даже не знаю, что помнил. Может, это и к лучшему, что воспоминания ушли и больше не вернутся. Нечто плохое и поганое не вспомнится, – сказал Тхингалл.

– Память, какие-бы вещи она не хранила в голове твоей, часть неотъемлемая для любого существа живого. Потеряв её – и осознание самого себя потерять можешь, свою личность, лишиться можно самого себя, превратившись в существо дикое, неразумное, – ответил Старейшина.

– Значит, мне повезло.

Начать жизнь с чистого листа дано не каждому. А мне такая возможность улыбнулась. По крайней мере, что мне ещё делать? Куда идти, если не знаю, где мой дом? Поэтому, если меня тотчас не прогонят отсюда, то буду очень рад остаться здесь. Поброжу по воздуху, подышу грудью, приспособлюсь к среде здешней. Авось, какие-либо детали всё же проясняться моему взору. – Тхингалл вертел кружку у себя в лапе, держа её над столом и рассматривая выжженные узоры на жестяной основе.

– Твой дом должен быть там, где находятся сородичи твои, твоя кровь.

В лагере оставшись, ты постепенно сможешь приобщиться к общине нашей, которая на братских узах держится. Братство – вот что главное. Мы не родные друг другу были, но мы семья, стали ей, преодолев трудности многие, и должны крепко сплотиться перед миром враждебным, если выжить хотим.

Тхингалл посмотрел на старика. В голове молодого каджита царило неспокойствие, выливающееся во взгляде его оранжевого цвета глаз.

– Чувствую, терзает тебя что-то ещё, – сказал Старейшина, глубоко проникнув своим взглядом во взгляд каджита, словно прочитав его мысли.

– Долго я спал? – Тхингалл поставил свою наполовину полную кружку на стол.

– Крепок сон был твой, но не был длительным. Этой ночью тебя принесли в лагерь наш, этим утром проснулся. Силён ты оказался. Думал я, что ни одна ночь пройдёт, покуда ты стоять на лапах своих сможешь крепко. Но рад я, что ошибался. – М’Айк Лжец Старший взял обе кружки вместе с бутылью, поняв, что Тхингалл не желает больше пить, и отнёс их обратно на место.

– И да, меня прости ты, – Старейшина повернулся к каджиту, – что не уложил тебя на кровать свою, а на столе оставил покоиться во сне. Староват я для своих лет на досках жёстких спать, спина нынче не та уже.

Тхингалл лишь махнул лапой. Он встал со стула и прошёл выходу.

– Подышать мне надо бы свежим воздухом, а то здесь пахнет чем-то… Тошнотворным, – сказал он, сморщив морду и осмотревшись ещё раз.