Квинтэссенция Света

Девушка определенно притягивала меня, в ней чувствовался «стержень», который она тщательно скрывала за маской легкой глупости и непоседливости. «Ну и пусть себе думают, что я трусиха или, что стерва. Я им еще покажу, чего стою – вот вползет снова это чудовище, а я не испугаюсь и выстрелю первой», наверно думала про себя темноволосая и синеглазая кокетка. Ну, по крайней мере, эти мысли читались по ее лицу, освещенному лучом моего фонаря.

Здание пиццерии являло собой надежную постройку, но на удивление быстро обветшалую.

Зато здесь еще вчера вечером я смог найти неведомо откуда взявшиеся патроны к своему Дизерт иглу. Видимо, хозяин заведения, как и я, предпочитал оружие повнушительней обычной Беретты, а может, завел такой массивный ствол, чтобы пугать назойливых мафиози, приходивших каждый раз за арендой. Варианты были разные, но в любом случае, изымая из сейфа три полные обоймы для «Пустынного орла», я был благодарен этому толстосуму.

– Но может, все же мы решим, что же делать? – не выдержала Хейли, молодая бухгалтерша, жена Билла, моего знакомого по азартным ставкам.

– Сейчас просидим здесь до зари! – прошептал возмущенный профессор, чьи волосы уже на изрядную долю покрылись сединой, – А, как рассветет, перейдем в главный зал.

– До рассвета еще два часа, – как бы невзначай заметил Мэдисон, мой коллега по редакции, он был фотожурналистом.

– Да, поэтому стоит помолчать, – напомнил ему молодой парнишка, лет восемнадцати, – или ты такой крутой, что хочешь выйти и поговорить с этими уродами?.

. А может ты сразу хочешь отхватить у меня девять грамм свинца в лоб?!

Он скрестил две своих Беретты, и они направились в сторону Мэдисона.

– У тебя два ствола, мальчонка, а значит, это не девять, а восемнадцать грамм…

– Что ты промямлил там?! Думаешь, я на тебя две пули буду тратить?! – тем не менее поднялись оба ствола и холодными взглядами двух дул уставились промеж глаз фотожурналисту.

– Успокойся, – я посмотрел на чернокожего гангстера, который и пеленки еще не успел снять, – не то, я лично вышвырну тебя отсюда на улицу.

Юнец притих, совсем тихо высылая и мне, и Мэдисону по мысленному письму с добрым количеством отборных ругательств.

Больше никто разговаривать не захотел, и в таком нервном молчании мы просидели до рассвета.

Когда же первые лучи солнца проникли в маленькое окошко под самым потолком, мы решились выйти в большой зал пиццерии.