Агнцы Божьи

Нас никто не теребит, так что… – Он замолчал и развёл руками.

– Скажи, Василий, а что ещё в кругах ваших балакают? – как только замолчал старец, поинтересовалась Агафья. – Чего нам, людям божьим, бояться, скажи?

– Бандитов бойтесь, много их развелось в Самаре, – вздохнул, отвечая, дьяк. – Власть бойтесь народную, вовсе не народная она. Похлеще бандитов-налётчиков свирепствует власть новая. Так называемую милицию народную от бандитов трудно отличить, особливо ночью. А за городом и того хлеще. Там дезертиров видимо-невидимо.

Их целые банды вокруг Самары слоняются. Убивать не убивают, всё разбоем и грабежами промышляют. Попадешься им на глаза – голышом останешься.

Андрон презрительно усмехнулся.

– А вы, попы, с властями новыми якшаетесь? – спросил он.

– Чего? – округлил глаза дьяк. – Правительство сейчас временное, и, как жизнь показывает, власть у него самая минимальная. В стране безвластие, а Самара – это Содом и Гоморра. Разве может церковь мириться с тем, что сейчас происходит?

– А как церковь проявляет свою нетерпимость ко всему происходящему? – осклабился Андрон.

 – Как вы боретесь с тем, что в Самаре сейчас происходит?

– Как? Да никак, – пожимая плечами, ответил дьяк обескураженно. – Церковь несёт людям слово Божье, вот и всё, что сейчас мы можем сделать и делаем.

– Это как, проповеди в храмах читаете? – ухмыльнулся старец.

– Иного нам не дано, – вздохнул дьяк, пытаясь понять, куда клонит кормчий.

– А как же твоя консистория? Ты вон как нас настырно ковырял при царе-батюшке.

– А что консистория? – смутился дьяк. – Раньше она вес имела, а сейчас… Сейчас нам не велено чем-то проявляться, покуда власть непонятная и, как считает Синод, неустойчивая. Осторожность проявлять везде и всюду – такое решение принято на Синоде.

– Не до жиру, быть бы живу, – с издёвкой уточнил Андрон. – И ещё… Почему ты себя с церковью связываешь, попик? Ты же, как это точнее выразиться, гадкий перевёртыш. Батюшки, кои Богу служат, честными быть должны и бессребрениками, а ты? Ты же падкий на злато червь, Василий! Ты же душу продал Сатане, когда на золото моё позарился! Ты не дьяк уже, а исчадие ада, или я не прав, скажи мне?

Дьяк стушевался.

Черты его лица исказились, кожа сделалась матовой, а глаза вылезли из глазниц.

– Нет, это не я, а ты исчадие ада! – воскликнул он, сжимая кулаки. – Это вы, хлысты, продали души Сатане, ироды! А я о судьбе своей забочусь.