Если б не было тебя

Больше не будет боли, страха и отчаяния.

Через час я сяду в электричку и убегу из этого душного городишки куда глядят глаза. Навстречу новой жизни. Где буду наконец счастлива. Нащупываю пальцами в кармане заранее купленные билеты и пачку денег.

– Наследство все ей достанется. Богатая невеста, – шепчет кто-то за моей спиной. Черт, это же они обо мне. Да, я богатая. Папа скопил приличную мошну, видимо на честности заработав состояние. Снова ухмыляюсь. Самое главное его больше нет. Подхожу к гробу. Чтобы убедиться в этом.

Умираю от страха. Все боюсь, что он откроет глаза, схватит меня за руку и рассмеется. Такие шутки в его стиле. Даже число выбрано для похорон, словно в насмешку над самим дьяволом. Тринадцатого мая тринадцатого года.

Нет, он не играет сейчас. Не похож на себя. Словно сдулся. Обычный обрюзгший старик, нет в нем ничего страшного. Сейчас нет. Я оседаю на землю, больше не сдерживая душащий меня хохот.

– Уведите. Истерика. Воды, – слышатся вокруг бесплотные голоса. Они думают, что я скорблю.

Нет, я зализываю раны, нанесенные мне моим отцом. Монстром, подарившим мне жизнь.

14:00

У моей свободы запах пыли, вонючих вокзальных чебуреков и выхлопных газов. Моя новая жизнь звучит перестуком вагонных колес, плачем чужого ребенка и песней «Uma2rman» в наушниках.

Время смотрит спокойно

С презрением

Вы меня уже верно не вспомните

Запоздавшее ходит прозрение

По моей гладковыбритой комнате

Недосказано и недослушанно

Сердце бьется другими вершинами

Значит все безнадежно разрушено

Ну зачем же, зачем поспешили мы.

– Эй, красавица. Дай погадаю. Всю правду расскажу. Ничего не возьму, – грязная цыганка возникает передо мной из ниоткуда, хватает меня за руку заскорузлыми пальцами. И мне не противно. Простое прикосновение, такое человеческое. – Счастье свое сегодня встретишь. Судьбу.

– Я – знаю. – улыбаясь, шепчу я протягивая ей тысячную купюру.

Евгений Мальцев. Конец пятого дня.

Она не разрешала мне спрашивать о ее жизни.

Словно закрывалась на сто замков, когда я пытался узнать что было с ней до меня. Кривила губы в ухмылке и уходила в свои картины. Моя Лера. Ее словно не было в этой жизни до двадцати лет. Единственное воспоминание – бабушка и рогалики. Лерка с упорством маньяка пекла их по воскресениям – маленькие слоеные завитушки с изюмом, густо посыпанные сахаром. А я и не стремился узнать, что же такого страшного было в жизни моей женщины. Глупец.