Мой любимый размер

–Потому что шахматисты имеют более аналитический ум,– прошипела я так тихо, чтобы не услышал Васька, вспомнив пережитый мной ужас, когда нас повязали полицейские. – И за ними не гоняются охотники за головами.

– Опасность сближает, остроты ощущениям придает,– обжег меня дыханием чертов Тигруля. – И тебе это нравится, я видел.

Господи, что я творю? Этот человек здесь, рядом. Мой сын от него без ума. И я бы, наверное могла влюбиться в моего начальника, и в омут с головой броситься. Но мои мысли каждую минуту возвращаются в чертов ресторан, где совсем недавно ко мне прикасался мужчина, о котором я не переставая думала нескончаемые восемь лет.

Ненавидела, любила, снова презирала. И так по кругу. По всем кругам личного ада. Ну почему я не могу быть счастливой? Разве это справедливо?

– Светлана Валерьевна, Света, с тобой все в порядке? – в голосе Тагира участие. Но его рука на моем предплечье не пробуждает мои мурашки, не заставляет из огненной волной нестись по моему организму

–Прости, я не хотел тебя смущать.

– Врядли это бы у тебя вышло. Я, просто перенервничала,– отвечаю  равнодушно, но голос дрожит.

– Я отвезу вас домой. Васька устал, да и ты выглядишь потрёпанной,– от его улыбки не становится светлее. И спокойствия я не чувствую. Я его боюсь. Боюсь того, что расстояние между нами сужается до микрона, но даже эта маленькая частица способна поглотить меня, как черная дыра.

Он сильный. Уверенный в себе, надежный, как каменная глыба.  Но не мой, и вряд ли когда-нибудь им станет.

Он опасный, совсем нам с Васькой не нужный. Это я так лихо себе пообещала, что смогу влюбиться в моего шефа, но сердцу не прикажешь.

– Мы можем добраться сами,– слишком поспешно отвечаю я, понимая, что не могу противиться такому нахрапу. Энергия от Тагира идет ошеломительная, невозможно противиться его приказам. Да, он даже когда просит, я чувствую, что это не просто призыв к действию, а самый настоящий приказ.

– Не будь овцой,– ухмыляется шеф,– ребенок хочет джип, и я не против зайти на рюмочку кофе.

– Это совершенно излишне,– блею, как пресловутое кудрявое парнокопытное. – И кофе у меня растворимый. Другого нет, а вы любите сваренный по турецки. А и сахар коричневый у нас закончился.

Ага закончился, лет восемь назад. Как раз тогда, когда мы с матерью и Катькой продали любимую квартиру. Они меня увозили из жизни, в которой нам вдруг стало очень тесно. Да, я просто сбежала: от позора, от ставшей вдруг невозможной ненависти и людской злобы.