Нянька для мерзавца

– Я уже тоже жалею о своем порыве, – ехидно улыбнулась она, вставая со стула. – Вот уж не думала, что вы, едва открыв глаза, превратитесь в несносного капризулю. Так что я, пожалуй, откланяюсь.

Надо же, нахалка какая. И посмотрела на меня, словно на пустое место. И я бы не остановил ее никогда в жизни, пусть бы проваливала, если бы в это время не зазвонил мой телефон, а сам я до него добрался не мог.

– Эй, как вас там, – позвал я, и наглая девка замерла с прямой спиной, словно аршин проглотила, – будьте любезны, пока вы не совсем слились.

Подайте мне этот гребаный телефон.

Да что со мной такое? Я вообще-то всегда вежлив и предупредителен с дамами, а тут, как на грех, словно черти меня за язык дергают.

– Вы предлагаете порыться в ваших карманах? – приподняла она слишком идеальную для натуральной бровь.

– Я предлагаю вам не тупить, и подать мне долбаный мобильник, – прошипел я, едва не взвыв от боли. – Ведь это по вашей милости я сам не могу добраться до него.

– Хамло, – хмыкнула нахалюга, протягивая мне трубку.

Теперь уж могла бы и проваливать. Нет, стоит, прожигает меня взглядом.

Ну конечно, теща звонит. Блин, я дома должен быть уже пятнадцать минут как. Если Адольфовна пропустит эпиляцию,-то мне не жить. Да и до Армагеддона в глобалном масштабе недалеко.

– Я так и знала, что на тебя ни в чем нельзя положиться! – заверещала трубка голосом любимой тещеньки. – Ты где шляешься?! Знаешь же, что любимых внученек я больше пяти часов не могу вынести, паразит!

– Я в больнице, попал в аварию, – прохрипел, стараясь, чтобы голос не дрожал от злости.

Давно пора уже поставить на место старую ведьму. Совсем распоясалась, уже не помнит, на чьи деньги усы свои дергает. Мне порой кажется, они у нее из золота. – Так что придется вам потерпеть, мама.

– Ты жив, судя по всему, – хмыкнула любящая теща, – и весьма бодр, как я слышу, раз можешь исходить на мыло от злости.

Надо же, и как у нее получается распознавать мое настроение? Точно ведьма.

– Через полчаса ноги моей в твоем доме не будет. Тоже мне благодетель, – театрально обиженно прошептала старая пройда. – Раз меня тут не ценят, уйду в монастырь, богадельню, к черту на рога. Тогда вспомните бабулю, да только я уже на том свете буду. Сколько мне там осталось?! – уже прорыдала эта артистка погорелого театра. Я не Немирович-Данченко, но даже я понял, что Адольфовна села на любимого конька, и страшно переигрывает. Так и тянет сказать «Не верю».