Голос ангельских труб

Народ отрывался от души. Посетители громко здоровались с друзьями и даже ходили друг к другу в гости – размахивая руками, надолго зависали над чужим столиком, громко делясь последними новостями. По залу шлялся тощий, пьяноватый, сильно нарумяненный парень с придурковатым лицом, наряженный в женское платье и соломенную шляпку. Он цеплял посетителей, хлопал их по плечам, плюхался на колени женщинам и отпускал замечания, от которых публика тащилась до колик. На долю секунды Шибаев поймал его вполне трезвый жестковатый взгляд – тот сразу же отвел глаза.

После сидения в аэропорту, сначала в России, потом во Франкфурте, дожидаясь нью-йоркского рейса, затем восьмичасового перелета через океан Шибаеву хотелось спать – дома сейчас около пяти утра. Он чувствовал себя не в своей тарелке, от запахов еды его мутило, визгливая певица раздражала, пьяноватый парень с трезвым взглядом вызывал гадливость.

Взгляд его скользил по завсегдатаям, а в том, что это завсегдатаи, Шибаев не сомневался, – все эти люди чувствовали себя здесь как дома.

Женщина в золотом вечернем платье за соседним столиком, на которую он обратил внимание – не очень молодая, все еще красивая, с гривой ярко-рыжих волос, небрежно заколотых на макушке массивной янтарной заколкой, достала из сумочки сигареты и зажигалку. «Опять? – укоризненно произнес ее спутник, унылый и длинный, с выражением непроходящей обиды на породистом лице. – Ты же только что курила!» – «Арик, пошел на фиг! – ответила хладнокровно дама, не понижая голоса. Встретилась зглядом с Шибаевым, нисколько не смутившись.  – Дай мне жить!» – «Кто кому?» – спросил Арик горько.

Шибаев отвел глаза, невольно посочувствовав мужику.

– Ты чего, мэн, расслабься! – кричал Лёня, набивая рот снедью. – Тебе такая жрачка у вас там и не снилась! Ничего, привыкнешь. Тут свободный мир! Давай, не стесняйся! Селедочка, семга, грибочки, у Ромика все есть!

Ромик, видимо, владелец ресторана.

Лёня выплеснул «Боржоми» в бочку с искуственным деревом, стоявшую рядом с их столиком, и налил в фужеры водку.

Утерся салфеткой, поднял фужер:

– Давай, за нас! За успех нашего безнадежного дела!

Он захохотал, закашлялся, захлебываясь, залпом осушил фужер, со стуком поставил его на стол и зачавкал с новыми силами.

Шибаев тоже выпил залпом, сам не зная толком зачем. Лёня ему не нравился шныроватым видом, бегающими глазами, жадностью к еде и питью, за которыми угадывалась всеядность и в отношениях с людьми и в делах, вернее, делишках.