Лев с ножом в сердце

По слухам, главред был женат три раза, у него четверо детей по всему бывшему СССР и характер одиночки-работоголика. Просто удивительно, как он ухитрялся так часто жениться. Скорее всего, не мог устоять под давлением предприимчивых соискательниц, справедливо полагая, что легче уступить, чем сопротивляться.

Йоханн – отличный мужик, разве что ироничен больше, чем хотелось бы. Но он мужик, и этим все сказано. Чувствуется в нем надежность и кондовая основательность, а также старомодность и некие неписаные идеалы прежних поколений.

Мне Йоханн напоминает старую мощную корягу, торчащую из земли, которую, кстати, давно пора выкорчевать и выбросить на свалку истории, как считают некоторые – тот же Шкодливый Эрик или звездная Аэлита. Но умная Иллария держит Йоханна в коллективе в качестве противовеса и предохранителя, а также крутого профессионала старой закалки, который знает, как «делать прессу». Или, выражаясь современным языком, обладает ноу-хау.

– Как жизнь, Лизавета? – спрашивает Йоханн, вырастая на пороге моей комнаты и распространяя вокруг себя удушливый запах табака.

Цвет и блеск лысины, а также носа свидетельствуют о том, что главред принял первую вечернюю дозу коньяка и готов расслабиться.

– Хорошо, Йоханн Томасович, – отвечаю. – А как вы?

– Отлично! – говорит он с энтузиазмом. – Вот пройдусь по редакции, и за работу. Что пишут?

– Пишут о любви в основном.

– Ясен пень. А вот интересно, Лизавета, мужчины тоже пишут или страдает один только прекрасный пол?

– Пишут, но редко.

– Интересно, о чем?

– Один человек спросил, почему любят только красивых и с деньгами.

– И что вы ответили? – заинтересовался Йоханн.

– Я ответила, что он не прав и любят всяких.

– А вы не сообщили ему, что у всякого человека есть его половинка и надо только найти? И дождаться.

– Именно это я ему и сообщила.

– Да… – вздыхает Йоханн. – Инерция мыслительного процесса. Хотя, с другой стороны, на всех пишущих свежих мыслей не напасешься. Как продвигается роман о пришельцах?

– Хорошо.

Да вы садитесь, Йоханн Томасович, – спохватываюсь я. – Пожалуйста.

Он усаживается в «свое» кресло в углу, вытягивает длинные ноги, слегка распускает узел галстука, бормоча при этом «с вашего позволения». Достает плоскую походную фляжку черненого серебра, отвинчивает крышечку, похожую на наперсток, и наливает в нее коньяк. Смотрит на меня взглядом человека, довольного жизнью. Произносит:

– Ваше здоровье, Лизавета! – и опрокидывает наперсток.