Венди рисует тихую воду. Мини-роман о любви

Он синий! Хрипит! Раздери тебя! Мне надо было связать его?! Висеть на нем?! Заткнись и волоки сюда свою задницу и свою сумку! Или завтра будут похороны!

– Вы что?! – завопила Венди. – Не позвонили в скорую?!

– Скорая тут не поможет. Лиз лучше, – буркнул пухляк, вновь присаживаясь рядом с девушкой. – Как он? Что?

– Синий, хрипит, – передразнила его Венди.

– Чёорт, – простонал вдруг долговязый ей в грудь.

Она дернулась от неожиданности, выпустила его – он упал обратно на её куртку.

Повернул голову, скривившись, как от сильной боли, открыл, наконец, глаза. Серо-голубые, как платина. Пронзительные.

– Будь ты проклят, – вырвалось у Венди.

Он вдруг улыбнулся, одним углом рта. Из-за этого лицо его помолодело лет на десять, стало каким-то мальчишеским.

– Merci, ma cherie, – прошептал он почему-то по-французски и вновь закрыл глаза; а через минуту застонал и уперся рукой в песок, пытаясь сесть.

– Лежи, ублюдок! – рявкнул на него пухляк.

– Да-да, вам лучше лежать, месье, – испуганно сказала Венди, обращаясь к долговязому на французский манер.

Он фыркнул на неё, затем поднял руку, ткнул пальцем в сторону пухляка и пообещал, недобро сверкая глазами и растягивая гласные звуки:

– Я убью тебя… потом…

Эти слова и этот голос были такими мужскими, что у Венди в животе всё перевернулось. Она судорожно сглотнула, встав на ноги и сделав шаг назад.

– О, мой бог, да лежи уж спокойно, – простонал пухляк. – Вон Лизбет на всех парусах.

– Чёорт! – долговязый вновь простонал и растянулся-таки на песке, умостив опять голову на куртку Венди.

Было видно, что ему ещё здорово нездоровиться. Бледность лица перешла в серость, губы опять посинели, дыхание вновь стало частым и хриплым, и, похоже, он собирался второй раз потерять сознание.

Но он еще увидел, какой у Венди напуганный вид.

Слабо усмехнулся ей и пробормотал её же слова:

– Всё нормально. Всё хорошо.

Потом в груди у него что-то заклокотало, и он закрыл-таки глаза, затих.

– Мам, – сипло выдохнула Венди. – Он же не умер? Нет?

Пухляк, побелев не хуже лежащего, кинулся к нему, схватил за руку, чтоб щупать пульс. Не нашел, выругался и приложил пальцы к горлу. Просиял – пульс был, хоть и слабый.

– Жив, мерзавец, жив, – прошипел пухляк.