Тридцать седьмое полнолуние

… – Шикарно мы тогда с Жучарой схлестнулись, – бормотал Гвоздь. – А когда Череп явился порядок наводить, думал: всё – хана. Зато со скуки не дохли, скажи?

– Я предпочитаю другие развлечения.

– Хорош нудеть! – Гвоздь потянулся, чтобы отобрать книгу, но Ник выставил локоть.

– Э, у вас тут чего, драчка? – заглянул дежурный. – Немой, тебя к директору!

Ник удивленно придержал страницу.

– Обалдели? Воскресенье на дворе. Какой, на фиг, директор?

– Двигай! Срочно!

– Чудны дела, – протянул Гвоздь, с любопытством разглядывая Ника.

 – А может, ты взаправду, как Карась говорит, того? По новой методике.

Ник покрутил пальцем у виска и сунул книгу под подушку.

На третьем этаже было тихо, только в кураторской бормотал телевизор. Ник прошел до конца коридора. Здесь, в тупике, царил полумрак: бархатные портьеры загораживали и без того тусклый день.

А если все-таки сняли «квоту» по медицинским показателям?! Ладони вспотели. Вытер о джинсы, прежде чем взяться за ручку.

В приемной тихонько гудела кофеварка.

Секретарша вынимала из шкафа тонкие фарфоровые чашечки. Она сердито посмотрела на Ника из-под золотистой челки и мотнула головой:

– Проходи! Чего натворил-то? Выдернули из-за тебя в выходной!

Ладони, как назло, опять стали влажными. Нет, обратно в психушку он не поедет! Лучше под мостом ночевать.

– Разрешите, господин директ… – Ник сбился и закончил невнятно.

Сбоку, в гостевом кресле, сидел Георг Станислав Леборовски – на этот раз снова в штатском, но на лацкане у него поблескивал значок: герб Городского совета с голубой полоской в уголке.

– Конечно, мы тебя ждем. – Директор лучился от счастья, словно ждал Ника последние лет десять, и тот наконец явился. – Присаживайся! Нинель, кофе готов? И принеси мальчику конфет. Ну, что ты встал? Входи же!

Леборовски молча кивнул.

Ник опустился в кожаное кресло. Он был в этом кабинете второй раз в жизни; первый – когда только попал в детдом, и сесть тогда ему не предложили.

Секретарша вплыла в кабинет с подносом.

Бровь у нее была удивленно изогнута.

– Конфет? Но я не держу тут конфет!

Перед Ником оказалась крошечная чашечка на блюдце. Пахнуло странно: непривычно, но знакомо.

– Извините, я не хотел бы задерживаться, – сказал Леборовски.

– Да-да, конечно! Нинель, ты свободна.

Директор дождался, когда за секретаршей закроется дверь.

– Вы сами скажете мальчику?

– С вашего разрешения.

Леборовски пододвинул к себе папки, лежавшие на директорском столе.