Пустошь

Ах да, точно… уйти от ответа не получится: слово он дал. Теперь надо просто что-нибудь рассказать, что-то не очень важное, что-то не очень тайное, что-то…

– Да что ты вдруг так забеспокоился? Я ж друг, нож к горлу не приставлю. Поешь, подумаешь и расскажешь. Мы же никуда не торопимся, так?

А ведь действительно. У них целая ночь впереди. Кан даже удивился, что занервничал. Он потряс головой, разорвал упаковку пайка и отшвырнул её прочь. Если уж подумать, то историй у него не так и много. Точнее, приключилось с ним за всю жизнь до чёрта этих историй, но почти ни одна не тянула на добросовестную байку.

Странно вообще всё это. Хотя дело может быть в том, что он просто не хотел делиться прошлым с кем-то ещё. Кан не из тех подонков, которые только и жаждут рассказать о том, как они доблестно зарубили другого такого же подонка.

Кан захрустел пайком. Сухая чёрствая дрянь. Но никакой другой альтернативы нет. Сложно передать, каким паёк был на вкус, Кан за свою жизнь отведал не так много блюд, чтобы с чем-то его сравнивать.

Но если пораскинуть воображением, то паёк на вкус походил на сильно иссушенный и пару раз пережёванный хлеб. Кан вздохнул. Хороший хлеб он ел всего один раз в жизни, когда ещё нападал на караваны с компанией таких же неприкаянных ребят. Славные тогда были времена.

Кан отмахнулся от воспоминаний.

Уговор уговором.

Кан серьёзно относился к обещаниям, этому его научила его загадочная сила. Штука заключалась в том, что все обещания и клятвы каким-то образом записывались в памяти материи.

Удача привязывалась к данным Каном обещаниям. И если какое-то из них не выполнялось, то часть материи просто исчезала, словно её и не было. Не тратилась на какое-то определённое везение, а просто бесследно пропадала. Это можно было называть карой небесной, но Кан называл это подлянкой.

А если рассказать про свою жизнь в общих чертах, то это сойдёт за «что-то про себя». Раз так, то и обещание будет исполнено, и все секреты останутся при нём.

Очень даже неплохо.

– Ну что про меня рассказывать, – пожал плечами Кан, – особо сильно на полях сражений я не прославился. Вырос на какой-то станции, родителей не помню. Вышвырнули на поверхность, когда мне было одиннадцать. Дали в подарок фляжку и пайка на три дня. Сказали, что толку от меня нет, обучить меня ремеслу некому, так что «иди ты, парень, к чёрту, никому ты тут не нужен». Я тогда чуть с ума не сошёл.