Колючка

Может быть, швырнет солдатам, а потом предложит щедрый выбор – жизнь в борделе или нож в глотке. Тебе точно понравится, правда же?

– Принц совсем не такой, – шепчу я дрожащим голосом. Умоляю, пусть он будет не таким.

– Ты меня лжецом сейчас назвала?

Я глотаю всхлип и мотаю головой. Его пальцы снова дергают меня за волосы, шпильки скребут кожу.

– Решила, что из-за помолвки я ничего не смогу тебе сделать, сестрица? После того, что ты устроила? Ты смеешь меня оскорблять? – Он распаляется до крика и брызжет слюной.

– Принцессе нехорошо?

Брат вздрагивает и оглядывается через плечо на говорящего.

Я вжимаюсь в стену, едва он опускает руки, тяжелый пучок волос болтается на остатках шпилек.

– Вас это не касается, – злобный рык в ответ.

– Если принцессу необходимо проводить до покоев, я буду рад предоставить помощь. – Слова неизвестного несут едва уловимые ритмы языка Менайи.

Я бочком пробираюсь мимо брата и вижу Саркора, командира иноземцев, что неотрывно изучал меня весь первый вечер.

Полумрак коридора оставил от его лица лишь грани и острые углы. Он что, правда решил помешать брату?

– Вас проводить? – Саркор слегка склоняет голову, будто приглашая меня на танец. В его левом ухе поблескивает сквозь сумрак маленькое серебряное колечко с изумрудом.

Ответить у меня получается только со второго раза:

– Н… нет. Благодарю.

Я делаю еще один шаг вдоль стены, потом другой, командир спокойно наблюдает за мной, брат излучает ярость.

Я шагаю прочь, хотя ноги еле держат. Это только передышка. Когда брат снова поймает меня, он будет зол вдвойне. Будет беспощаден.

За моей спиной снова заговаривает Саркор, но тихие слова уже не разобрать. Я едва не срываюсь на бег за поворотом к своей комнате. Что, если брат уже от него отделался? И тут я все-таки бегу, мчусь по коридору со всех ног. Захлопываю дверь и яростно опускаю засов. Дыхание разрывает грудь. Я прижимаюсь лбом к доскам, ожидая услышать по ту сторону грохот шагов.

Полчаса спустя приходит Джилна, трижды стучится, повторяет свое имя, убеждая, что здесь только она одна.

Я сижу, свернувшись комочком в углу кровати, слушаю ее, но не впускаю: мне не вынести сейчас ее прикосновений, ее присутствия, не вынести того, что жестокость брата станет настоящей, стоит о ней заговорить.

Джилна знает меня, привыкла к такому и, не дождавшись ответа, наконец уходит.

Я медленно, неуклюже раздеваюсь.