Золото в её крови

Парень явно преувеличивал собственную важность, если думал, что может вот так просто отказаться от приглашения ирландца. Отличающийся редкой злопамятностью О’Кинни не спустит зарвавшемуся щенку подобной дерзости. Что ж, пусть потом пеняет на себя, а он, Бутч, умывает руки.

Пнув стоящий рядом с ногой ящик, бандит втянул шею в плечи, и, сунув руки в карманы куртки, вальяжной походкой удалился тем же путем, каким и пришел.

Вышедший почти сразу вслед за ним, Сид проводил его взглядом до ближайшего угла, после чего вернулся к прерванному занятию, сменив присевшего перевести дыхание Арчи.

Возникшее из ниоткуда противное липкое ощущение, смесь беспокойства и страха, не исчезало, мешая сосредоточиться на деле. Руки начинали трястись всякий раз, как снаружи слышались шаги. Кое-как дотерпев до конца смены и получив расчетные, Сид не став дожидаться старшего товарища, понесся вниз по улице. Едва не угодив под конку и, чудом увернувшись из-под колес проезжающего мимо автомобиля, юноша перешел на быстрый шаг.

Сердце колотилось как сумасшедшее, когда он взлетел по пожарной лестнице на второй этаж туда, где находилась комната, которую они делили с отцом. Открыть окно и пролезть внутрь было делом одной минуты.

– Пап, вот и я, – борясь с приступом паники, почти бодрым голосом начал Сид, и осекся, так и не закончив фразы. Отца на месте не было. Изрядно измятая постель, с которой он не мог подняться самостоятельно, была пуста, а сама комната выглядела так, будто по ней пробежалось стадо носорогов, все сметая на своем пути.

Ни единой целой вещи. Осколки разбитой посуды валялись вперемешку с лоскутами, в которые превратился единственный воскресный костюм Сида и остатками вчерашнего ужина, оставленными им на подносе возле кровати. А на стене, прямо над лежавшим на полу тюфяком, служившим постелью ему самому, корявым почерком человека, мало знакомого с грамотой были выведены два слова: «Соскучишься, приходи».

Из груди вырвался звериный рык. Нет! Отец – единственный, кто у него оставался.

Даже в самые тяжелые моменты, мысли о нём не позволяли Сиду окончательно сломаться и слететь с катушек. И теперь, проклятый ирландец и его чёртовы шавки посмели посягнуть на последнее, что у него было.

О том, чтобы оправиться в полицейский участок и написать жалобу, не могло быть и речи. В лучшем случае, его примут за дурачка и высмеют, в худшем, продажные копы убьют его вместе с отцом, и их хладные трупы никто и никогда не найдет даже через триста лет.