Три вещи и одно дело

– Предупреждаю, это будет больно. Очень.

– Сон, как никак. Так что не суть важно.

– Как скажешь! Обожаю энтузиастов.

Дверь со скрипом отворилась и мы вошли в операционную. Буквально. Стены были выстланы зеленой кафельной плиткой, пол – линолиумом. Пахло сладким изопропиловым спиртом. Где-то я уже встречал этот запах. Или нет? Посреди комнаты стоял железный операционный стол.

– Будь добра, помоги мне – Роналд обратился к девушке

Она улыбнулась и стрельнула глазками

– С удовольствием – она достала из шкафчика операционный халат и ловко надела его.

Затем также помогла одеться Роналду и застелила стол белыми простынями. Все эти действия они с Роналдом произвели в полной тишине.

– Чего стоишь ? Не стесняйся, ложись. Только раздеться не забудь.

– До гола?

– Естественно!

Я покорно разделся и лег. От прикосновения к холодному столу все мое мужское достоинство сжалось, а от осознания, что сейчас над моим телом будут надругаться, душа ушла куда-то в пятки. Но где-то в груди еще теплилась надежда, что сейчас весь этот кошмарный сон закончится и я попаду домой.

Тем временем все приготовления были завершены, Роналд подошел к столу и включил три лепестка зеркальной лампы.

– Ну что, поехали?

Я глупо улыбнулся.

– Буду считать это за утвердительный ответ. Я не буду объяснять подробностей операции, ты все увидишь сам.

На этих словах мои руки сжали тугие кожаные ремни

– Как я и сказал, это будет больно. Поэтому постарайся не сильно дергаться.

А мы попробуем все сделать максимально чисто.

Все, что было дальше, можно лаконично описать, как сущий ад.

– Сестра, скальпель!

– Прошу.

Роналд взял скальпель, которой по размерам больше напоминал большой паталогоанатомический нож, и легким движением полоснул меня по брюху. По ощущениям, как будто больше не боль, а холодок пробежал по телу. Потолок был зеркальный, поэтому, на свое горе, я все видел. Абсолютно все.

Первым взмахом ножа он рассек лишь кожу и подкожную жировую клетчатку.

Следующим движением Роналд окончательно разрезал переднюю брюшную стенку, отчего я испытал невыносимый импульс боли. Кожаные ремни заскрежетали.

Следующие минут 40 прошли под эгидой боли и страданий. Роналд резал, шил, потом ему не нравилось, как он сшил, и он, мать его, опять резал. В конечном счете он сделал недовольное лицо, а потом совершил то, за что я ему вечно буду благодарен, как за быстрое окончание моих мучений.