Санный след

Этот магазин-салон был главным украшением улицы: владелица – мадам Жаклин Солье – все сделала по высшему разряду. Заведение было оснащено электричеством и в вечерние часы сияло красивой вывеской. Патрулируя, Матвеев уже проходил сегодня мимо него, любовался. Он знал, что и внутри тоже шикарно: зеркала, манекены, ковровые покрытия и богато задрапированные стены, кабинки для примерки и подгонки одежды по фигуре. Одно слово – самый модный магазин дамского платья в городе!

Со стороны улицы все было как обычно: светилась вывеска, но за окнами царила темнота – магазин уже закрыт.

А вот задняя дверь в темноте переулка и вправду тихонько хлопала на ветру. Переглянувшись со спутниками, Матвеев кивнул решительно:

– Пошли!

И первым двинулся путем Тишки Сапелкина. Через пять минут он уже отправил второго городового – бегом! – к начальству. А еще через полчаса встречал пролетку, в которой прибыли частный пристав, околоточный и врач.

– Сюда извольте! – повел всех в переулок, к задней двери. – Жуткое, доложу вам, зрелище.

Отродясь такого не видывал…

Помещение, где лежала мертвая женщина, представляло собой что-то среднее между будуаром и примерочной. Там не было окон, но оно хорошо освещалось изящными светильниками, было небольшим, однако вместительным. В глубине располагалась красивая бархатная, с переливчатым оттенком софа. Вокруг – несколько таких же бархатных пуфиков, низкий круглый столик на гнутых ножках. А вдоль стен – забранные стеклом витрины с платьями: самые лучшие и дорогие образцы.

Наверное, мадам Жаклин любила отдыхать здесь, любуясь изысканными французскими нарядами, приобрести которые было по средствам лишь самым богатым дамам города. Теперь владелица всего этого великолепия лежала на груде сорванных и брошенных на пол платьев в одном нижнем белье, пропитавшемся кровью настолько, что, подсохнув, оно затвердело, как жесть. Немолодая, но очень моложавая, изящная, кокетливая и веселая, как птичка, мадам Жаклин была изрезана и искромсана так, что, казалось, на ней нет живого места. Нетронутым осталось лишь лицо, но его неузнаваемо исказили нечеловеческий ужас и страдание.

Когда врач, осматривавший убитую, наконец распрямился, лицо его было бледно.

– Да-с, – протянул глухим голосом, снимая и бросая в пакет липкие окровавленные перчатки, – двадцать семь ран, а может, и больше. Похоже, тесаком. Бедная женщина!

Потом, подойдя ближе к частному приставу, понизив голос, добавил:

– Но это еще не все. Было совершено насилие.