Синдром Фигаро

Но очень уж много плюсов детективно-консалтинговому агентству «Кайрос» давала дружба с Щедрым, и перечеркнуть их отказом было с ее стороны по крайней мере некорректно, а по большому счету просто глупо. Глупостью никто из сотрудников «Кайроса» не страдал.

Пока Кристина разбиралась в своих чувствах к Щедрому, Сальери встал из-за стола и с горделивой осанкой удалился. Один из молодчиков вынес стул и поставил его на край сцены, следом выпорхнула Ольга. Высокую замысловатую прическу украшала кокетливая шляпка с цветами.

Пышное нежно-розовое платье с многочисленными воланами, рюшами и драпировками делало ее похожей на шаловливого ребенка, а никак не на мать шестерых детей. Покружившись по комнате, Ольга с размаху плюхнулась на кровать, и Кристина заподозрила, что сейчас последует постельная сцена. Иначе зачем держать на сцене не стреляющее ружье? Но в ту же минуту ее подозрения развеялись, ибо Моцарт явился не один, а в сопровождении Наны.

Все в тех же шляпе и плаще, со скрипкой под мышкой, она села на стул, посмотрела в зал невидящими глазами, вскинула смычок, на мгновение замерла, словно обдумывая что-то, и тишину зала прорезали первые торжественные ноты «Маленькой ночной серенады».

Яркие и уверенные, они тут же были подхвачены оркестром, а Моцарт, галантно поклонившись Ольге, протянул руку, в которую она кокетливо вложила свою.

Они танцевали старинный менуэт: поклоны, грациозные жесты, плавные приседания, легкие прикосновения, выразительные взгляды. Блистательный Моцарт, воздушная Констанца, чарующие звуки музыки – это было гораздо более эротично, чем самая откровенная постельная сцена.

Танец закончился, и зал взорвался аплодисментами. Пока счастливые исполнители кланялись, кровать снова заменили на стол.

На сцене все в том же черном костюме появился Сальери.

– Что ты сегодня пасмурен? – спросил он.

– Я? Нет! – отозвался Моцарт, подходя к столу и отодвигая стул.

И это не соответствовало действительности. За короткое время, прошедшее после танца, он изменился до неузнаваемости.

Это был все тот же актер, и одежда на нем осталась та же. Но благодаря игре света он уже не сиял. Поблекло, потускнело золотое шитье, попрятались солнечные зайчики. Лицо Моцарта утратило свежесть, сделалось серым, под глазами залегли тени.

С болезненной горячностью он стал рассказывать о незнакомце, заказавшем ему «Реквием», делиться с Сальери своими страхами.

Тот, успокаивая его, сказал:

И, полно! что за страх ребячий?

Рассей пустую думу.