Умереть на сцене

Можно, конечно, позвонить дежурному, и даже нужно, как я уже говорила, это моя прямая обязанность, но кого на этот вызов пришлют? Хорошо, если знакомых, но в управлении много народу работает, всех я не знаю. С другой стороны – какая разница? Я ведь ни в чем не замешана, никому здесь (кроме Рестаева, разумеется) ничем не обязана и могу общаться с полицией как случайный свидетель, которым я в этой ситуации и являюсь. Или сначала перезвонить шефу, посоветоваться? Да ну, глупость какая! Что я, такого простого решения сама принять не могу?

Пока я раздумывала, врачи, переглянувшись и обменявшись парой негромких слов, одновременно выпрямились.

Рука с телефоном, на котором я уже открыла «контакты», чтобы отыскать номер дежурного, опустилась, и я сделала пару шагов, подходя поближе.

– К сожалению… – Пожилая женщина, та самая, которая сменила меня на массаже сердца, развела руками. – Родственники имеются?

– Я… – Андрей Борисович несмело шагнул к ней. – Я родственник. Муж… а что с Галей? Что с ней? Она…

– К сожалению… – повторила женщина.

 – И я обязана вызвать полицию. Вскрытие, конечно, покажет, но с учетом того, что сердечными болезнями она не страдала, есть определенные признаки… тут явно или суицид, или криминал. Без полиции никак нельзя.

Она кивнула второму медику, и тот достал из кармана телефон и набрал короткий номер. Ну что ж, так тоже можно. Значит, ждем дежурную группу.

Я огляделась по сторонам – разбегаться, кажется, никто не собирается. Марина почти спокойно, только немного слишком многословно рассказывает женщине-врачу, что и как происходило, остальные собираются небольшими группами, жмутся по стеночкам… в полный голос никто не разговаривает, но все активно перешептываются.

На диване, у стены, сидит бледный Молчалин, с двух сторон его держат за руки Чацкий и Лиза. Как же их на самом деле зовут? Надо же, не помню! Надо бы уточнить, а то нехорошо как-то. А Рестаев где? А, вот они с Феликсом Семеновичем, в зале, на первом ряду! Я спрыгнула со сцены и подошла к ним.

– Рита? – Андрей Борисович поднял на меня покрасневшие, совершенно больные глаза.

 – Вы слышали? Эта женщина, врач, она сказала – суицид. Но суицид – это же самоубийство, так?

– Андрей… – Феликс Семенович мягко обнял его за плечи.

– Нет, Феликс, подожди, не мешай мне! Я должен объяснить, а то Рита может вдруг поверить! Рита, поймите, это совершенно нелепое предположение! Галя и самоубийство – это… это… это две вещи несовместные, вот!

– Как будто убийство лучше.