Депрессия

Радостное лицо Игоря в этот момент показалось Елене глуповатым и самодовольным, в голове пронеслось раздраженное "Какого", но она ткнула в зелёную трубочку, хрипло каркнув "Алло".

– Лена! Леночка! Ты меня слышишь? Я тут попал в ситуацию, застрял у друзей на даче, денег на телефоне осталось в обрез. Ты не можешь мне тыщонку кинуть, в долг. А то мне матери звонить надо, я тут ещё дня три погульбаню. Сделай, солнышко, пожалуйста.

Елена, отведя руку с телефоном подальше, ещё раз посмотрела на застывшую дурацкую физиономию, как будто не понимала, что от неё требуется.

А когда поняла, то просто озверела. Схватила телефон, сжала с такой силой, что тот чуть не треснул, прошипела в трубку.

– Тыщонку тебе? Гульбанишь? Нет у меня денег, до зарплаты не дотянула. Мне жрать нечего, по полчашки кефира с горбушкой на ужин у меня, хорошо на работе кормят. А так бы сдохла. Только это всем до лампы. И тебе тоже. Сколько не звонил. А врал-то как красиво.

Елена не знала, зачем она это ему орёт, какое имеет право, что его с ней связывает, да ничего, кроме пары ночей.

Но орала, аж захлебываясь, выплескивала свою обиду, страх, одиночество, как раньше на юге хозяйки выплескивали помои на улицу – хрясть, запарило, а через час и следа нет, так, какие-то мусоринки. Она так тоже хотела, но не получилось, помои бурлили и захлестывали её с головой. В какой-то момент ей показалось, что сейчас Игорь просто швырнет трубку, но он на удивление терпеливо её слушал, дождался, пока схлынет поток дури и аккуратно вклинился.

– Я понял, Лен. Почти все. Только вот одно не понял – про кефир и горбушку. У тебя, что, денег на еду нет?

Елена хотела проорать ещё что-то злобное, но всхлипнула и замолчала. А потом с силой ткнула в отбой, швырнула телефон в противоположный угол комнаты на кресло, сунула в уши беруши и накрыла голову подушкой.

Утро заглянуло сквозь плохо зашторенные окна, бросив противный мутный, дождливый свет на обои, и принесло с собой тошноту. Елена, не поняв толком, что с ней происходит, села было на кровати, но тут же снова легла, потому что так поехала в сторону голова, что удержаться она все равно бы не смогла.

Все тело болело, вроде его поколотили палками, руки и ноги застыли от странного ледяного холода, а лицо, наоборот, горело, пылало и жгло. "Где-то, вроде, у меня был термометр, вот только где, хpeн его знает, наверное в ящике в стенке", – медленные мысли качались в вязком содержимом Лениной головы и благополучно тонули в ней, причем бесследно.