Две недели у моря

И на душе было так тошно, что не хотелось никаких завтраков – точно так же, как больше не хотелось ни Рубинова, ни Москвы.

– Слушай, а что ты думаешь делать со своим женихом? – спросила сестра, вернувшись в комнату с тарелками и чашками, в которых плескалось кофе.

– Ничего, – удивилась я, – а что я должна делать с ним?

– Надеюсь, ты не собираешься ему всё рассказать?

– Я что, больная на голову? Конечно, нет, – сказала я, – зачем? Мало ли что может быть в жизни. Тем более, это было просто так, эпизод, всего одна ночь.

С этим, ночным, я даже встречаться не собираюсь. А с моим женихом собираюсь прожить всю жизнь. Так зачем же мне что-то говорить?

– Правильно! Очень даже правильно, – моя сестра была настроена философски, – сколько хороших союзов распалось из-за такой глупости, как лишняя откровенность. Так что главное в жизни – правильно промолчать.

– Если, конечно, кто-то другой ему не скажет… – Я пристально посмотрела на неё.

– Я?! – Сестра даже всплеснула руками от возмущения. – Да я могила! За кого ты меня принимаешь! Ни за что!

Я ей поверила.

Если бы она по-прежнему думала, что я переспала с Рубиновым, она бы прямо сейчас потянулась к телефону. И, несмотря на то, что не знает номера моего жениха, всё равно бы нашла. Но она искренне поверила в то, что это был не Рубинов. А раз так, я чувствовала, что теперь её болтовня мне не грозит.

Я могла спокойно делать вид, что всё хорошо. А может, так всё действительно было хорошо на самом деле? Нет, не было. Я могла притворяться, что всё хорошо, но это было не так.

Я без аппетита ела приготовленный завтрак – мне казалось, что я жую бумагу, и делала вид, что по-прежнему дружески болтаю с сестрой. На самом деле я возненавидела её, теперь уже свою несестру. И сквозь эту беспечную дружескую болтовню – ну точно две змеи в банке – с трудом сдерживала слёзы.

До моего отъезда оставалось два дня. Филипп Рубинов мне не позвонил. Я провела эти два дня в обнимку с мобильником, и ещё так, как всегда проводят в чужих городах. В тот день, чтобы немного прийти в себя после размолвки, я позвонила маме, и успокоилась, услышав её голос.

Но снова расстроилась, тут же представив, что она сказала бы мне, узнай всю правду.

Все эти два дня шёл снег. Белая Москва стала мне невыносимой. И от молчавшего телефона вернее, он постоянно звонил, но это были совсем не те звонки) меня захлестнула безнадёжная тоска. Серый призрак этой тоски впервые появился в моей душе именно в эти холодные, снежные московские дни.