Тот, кто придет отомстить

Вслед за сиротством и смертью пришла беспризорность.

– Как, ты говоришь, его фамилия?

Врач детского дома назвал. Коллега удивленно вскинул глаза:

– Еврей? Ну, тогда выживет! Эти живучи… А как он, собственно, остался?

– Я знаю, что он выжил один. Всю его семью уничтожили.

– Это понятно. Выходит, счастливый…

Оба знали, что творилось в городе после прихода немцев. Рядом с деревней еще не были засыпаны страшные рвы… А в городе почти не осталось евреев.

– Я не очень понял по дороге… Ты рассказал мне так сбивчиво, в спешке…Что именно произошло с ним?

Врач детского дома немного замялся, затем ответил, неожиданно четко выговаривая слова:

– Его кастрировали.

Свора малолетних бандитов отрезали ему бритвой половой член. Начитанные, сволочи… Сказали, что сделали это в насмешку над обрезанием. Их подобрали с улицы несколько месяцев назад. Беспризорщина…

– Боже мой… – хирург содрогнулся, – но милиция…

– Да было все, конечно… Милиция, следователь. В колонию их отправят, да что толку… Они, как появились здесь, сразу стали причинять много хлопот.

Сколотились в банду, отбирали у младших еду, мелочь. Этого сразу не взлюбили. Били при всяком случае, издевались. Он ведь был мальчик начитанный, культурный… Сплошная интеллигенция, не то что эти, быдло… Говорили, что он из семьи музыкантов. Ну вот они и решили такое с ним сотворить. Вычитал один из них, гад, что у евреев принято обрезание. Вот они и сделали это как бы в насмешку. Когда их в милиции допрашивали – сказали «хотели, мол, пошутить… над ним посмеяться…». Я когда его увидел в коридоре за спортзалом, думал, ума лишусь… А он уже не кричал, только глаза были такие широкие, все в небо смотрел… Окостенел совсем от болевого шока… Я думал, уже и не выведу… Под рукой ничего такого особого не было. Рану пришлось почти вживую шить, чтобы закрыть сосуды… Как этих поддонков забрали, я уже и не видел. Мне потом учителя рассказали. А у меня и мыслей-то никаких не было, я словно впал в ступор. Вроде, врач, и умирающих детей на руках держал, и на фронте был, но такое… Такое, когда оно происходит, по- другому заставляет взглянуть на мир. Я ведь уже и забыл, кто там по национальности был – все, вроде, одинаково страдали, для всех беда была большой, общей… Мы ведь про национальности-то вспомнили только тогда, когда немцы в город вошли… Национальность – это только для фашистов первое дело. А теперь… Не знаю, что и думать теперь… Страшно как-то… На душе тоскливо…

Врач замолчал. Его коллега молчал тоже.