Сатурн, Змея и Амариллис

С такими словами она подняла со стола неоткрытую бутылку лафита и поручила мне эту ношу. Сама же аккуратно взяла пару чистых бокалов, завернула их в свой шёлковый шарф и положила в сумку. В ту же минуту особняк был нами покинут.

* * *

Мы неторопливо прогуливались по Бикон-Хилл, увлечённые живой беседой и обществом друг друга, оставив стрелки на часах без толики внимания. Наши следы затем терялись на тропах парка Бостон-Коммон, а позже стали блуждать по украденным темнотой краскам Общественного сада.

По небу рассыпались осенние созвездия, и ночная прохлада прогоняла всякую сонливость. Тонкое пальто, в котором я пришёл на выставку, укрывало теперь плечи моей новой знакомой, хотя холод, казалось, совсем её не беспокоил. Меня же согревало вино и нервное возбуждение, не проходившее с момента нашего ухода из поместья. Мы с одинаковой живостью говорили об искусстве и повседневности, обсуждали любимых художников и нелюбимую погоду, чего со мной ранее не случалось в компании незнакомцев и только что встреченных мною людей. Белинда, казалось, знала всё и обо всём на свете, но даже если оказывалось, что я уже был знаком с тем, о чём она говорила, я всё равно предпочитал внимательно слушать. Соскальзывая с её губ, даже самые обыденные вещи приобретали вкус чего-то нового и интригующего.

– Расскажите мне ещё о тех картинах, что засвидетельствовали наше с Вами сегодняшнее знакомство.

Я продолжал задавать всевозможные вопросы, руководствуясь скорее желанием просто слушать её голос, чем действительно услышать ответ.

Но моя спутница, казалось, была только рада этому. Похоже, она и вправду намеревалась вести разговор, длинною в целую ночь, а я, взяв на себя роль прилежного слушателя, не прекращал давать ей всё новые поводы проявить своё красноречие. Ответ последовал за коротким молчанием, будто бы уже имел форму, но требовал отыскать себя среди прочих мыслей. Словно наслаждаясь звучанием собственного голоса не меньше меня, Белинда поведала, что изначально эти изображения даже являлись именно картинами. Своё рождение они получили в виде фресок, которыми были расписаны стены поместья, носившего название «Quinta del Sordo», или «Дом Глухого». Название это досталось жилищу в наследство от предыдущего владельца, но, по странной иронии, сам Гойа, обитавший в нём в тот период, так же страдал от полнейшей глухоты, поразившей его после тяжёлой болезни, оставившей заметный след и на его душевном состоянии.