Сатурн, Змея и Амариллис

Я знаю, что я красива, но также и понимаю, что к тому моменту, когда портрет будет закончен, моя внешность начнёт лишь угасать с каждым заходом солнца, пусть и едва заметно. Сейчас идеальное время, чтобы предать мой лик полотну, потом может стать слишком поздно. Можете считать этот портрет – надгробным камнем, Реквиемом по моей уходящей юности. И я хочу, чтобы Вы стали моим Моцартом.

– Как… поэтично. Но вместе с тем – немного удручающе.

– Что Вы, ни в коем случае. Я не печалюсь о вещах, которые лежат вне моего контроля.

В данном случае мною движет скорей прагматизм, чем какая-то надуманная сентиментальность, ведь за моим решением стоит вполне конкретная логика, которую я только что описала. Кстати, работать мы будем в Вашей мастерской?

В глазах моей собеседницы вновь заиграли искорки того интереса, который я распалил в прошлый раз рассказами о своих картинах.

– Вообще-то, я подготовил другую комнату, рядом с ней. Не ожидал, что заказчиком в этот раз окажетесь Вы, кого моя мастерская так сильно заинтриговала.

– И всё же, я бы не отказалась там побывать, пускай даже единственный раз. Прошу, окажите мне подобную любезность?

Никогда раньше не замечал, насколько громко тикает стрелка старинных часов в нашей гостиной. Её ритмичный звук эхом отражался от стен, заполняя собой всю комнату, пока я в молчании разрывался между намерением отвадить всякого возможного свидетеля от своих картин и желанием уступить озвученной просьбе. Белинда смотрела мне прямо в глаза – в глубокой зелени её взгляда пылал огонь живого любопытства, и у меня не хватило решимости встать на пути этого лесного пожара.

* * *

Глухой топот наших нестройных шагов, цепочкой поднимавшихся к мастерской, был единственным звуком, нарушавшим покой этого дома. Гул часов остался внизу, и каждый из нас хранил молчание, я – от волнения, она – в предвкушении. Оказавшись, наконец, у входа в мастерскую, мы сделали последнюю остановку. Шаги стихли, настала полная тишина. Проглотив накопившуюся слюну, я осторожно, будто боясь обжечься, повернул ручку.

Сухой скрип медленно открывающейся двери залил собой комнату на мансардном этаже. Перед глазами предстали голые стены, выкрашенные неровными слоями белил, кусочек неба, виднеющегося через пыльное окно, и толстая паутина простыней, покрывающая непроницаемым слоем ткани всю имеющуюся мебель и множество стоящих вдоль стен и составленных стопками картин, чьи квадратные и прямоугольные формы угадывались сквозь изгибы белого сатина.