Ржавый Рыцарь и Пистолетов

] на пологих вершинах курганов, то похоже на библейский пейзаж, земля древней Палестины…

А над жухлыми травами вытянулся к багровым небесам то ли огромный серебристый цветок, то ли кокон гигантской бабочки, в котором застыли три женские фигуры в белом и черном одеянии – в профиль и в красном – анфас. Застыли в причудливых, почти скорбных позах. Черная и белая склонили головы, а руки их безвольно повисли вдоль тела. И лишь красная, в центре композиции, не сдалась, вырвалась из серебристого плена. Пока видны были лишь развернутые к небу ладони и лицо – самое яркое пятно на картине – с огромными, каре-зелеными, заглядывающими в самую душу глазами.

Женщина смотрела слегка исподлобья, словно спрашивала, можно ли доверять этому миру, который она сумела открыть для себя, разорвав прочную, похожую на паутину оболочку, чьи неровные, вывернутые наружу края, как причудливый багет, обрамляли самый удивительный из всех виденных Дашей портретов.

– Гриша, что за глюки? – Даша подошла к картине. – Я что, по-твоему, дохлая муха, жертва разбойного нападения паука? А это что за дамы, соседки по камере? Или по паутине?

– Тебе не понравилось, – не спросил, а печально констатировал Оляля.

 – Зря я надеялся, что ты не изменилась. Ты стала такой же, как эти чинуши от культуры. Им тоже все надо объяснять…

– Я не изменилась, – покачала головой Даша, – просто я не хочу показать тебе, как я потрясена. Гриша! Ты понял во мне то, что я сама не сумела понять. Но я разберусь, я обязательно разберусь. Прости, если обидела тебя! Прости! – Она прижала ладони к груди и опять перевела взгляд на картину.

 – Господи, какой взгляд! Я не могу объяснить! Я только чувствую! Взгляд Евы или Мадонны, а может, и той и другой, вместе взятых. Гриша, ты не должен был давать Ей мое лицо. Это кощунство! Это святотатство!

Оляля подошел и обнял ее за плечи.

– Ты, девушка, сама себя не знаешь! Но я рад, что ты прозрела!

– Гриша, как ты ее назвал?

– «Эдельвейс. Глаза Неба», – сказал Оляля.

– Гриша-а! – протянула печально Даша.

 – Я понимаю твои аллегории, они – прекрасны, но ты же обещал не рисовать меня на своих картинах?

– Обещал, – нахмурился Оляля, – но я мог написать твой портрет тебе в подарок? Такой, какой я тебя вижу? И не теми двумя фарами, что слишком однозначно все воспринимают, а третьим глазом, что работает на уровне подсознания…

– Почему ты не говорил, что Арефьев тоже рассказывал тебе эту легенду? – спросила она тихо.

– Мне важно было знать, как ты ее закончишь.