Помедленнее, я записываю!

Я не видела ее лица под низко надвинутым покрывалом, но буквально кожей ощущала внимательный острый взгляд. Так и запишем: прорицательница отлично читает эмоции по лицам. Но с нами она просчиталась. Мне и Джо с детства вдалбливали правила светского этикета, и главное из них: держать лицо чтобы ни случилось. Поэтому мы обе взирали сейчас на ведунью с одинаковым выражением щенячьего восторга, с каким принято на светских вечерах слушать бездарное музицирование или нескладные стихи. А Густав – ха! – это Густав, у него одно выражение лица на все случаи жизни и оно мало чем отличается от изображения каменной статуи.

Разве что рот иногда открывает да звуки издает.

Кашиньска продолжила представление. Снова последовало короткое раскачивание, потом ведунью затрясло. Она резко вскинулась, выпрямилась, огляделась.

– Я ощущаю вибрацию. Чувствую присутствие духа, – она уставилась в угол комнаты позади меня. – Да, я вижу его!

Я невольно обернулась, но закономерно ничего не увидела.

– Мой муж? Дариел? Как он выглядит?

– Очень красивый мужчина.

– Эээ… красивый? – удивилась я.

– В царстве отца нашего, Двуликого Эурина все прекрасны.

– О, Дариел! – я расплылась в умилительной улыбке.

– Он видит тебя!

– Где? Где он? – я заозиралась вокруг. – Что он говорит?! Он рад меня видеть? Он меня слышит? Дариел, милый, я так скучаю по тебе!

– Он хочет передать послание, – объявила Кашиньска и сделала знак помощнице.

Та положила на стол деревянную доску с вырезанными на ней буквами, и квадратную дощечку с дырой в центре.

Снова впав в глубокий транс, ведунья принялась водить дощечкой от одной буквы к другой. Помощница в это время внимательно следила за перемещениями и записывала получившееся послание. Мы с Джоанной, по-прежнему не расцепляя рук, молча наблюдали, как ведунья бьется в судорожных конвульсиях. Периодически Джо сжимала крепче мои пальцы, подбадривая. Она тоже догадалась про обман, и терпеливо ожидала финала представления.

– Все! – Кашиньска беспомощно уронила руки.

 – Все. Уходи! Больше я ничего не скажу.

– Но…, – попыталась возразить я, но ко мне уже подошла помощница и протянула листок.

– Передача посланий – самое трудное, – произнесла она мягко, словно извиняясь. – Хельда Кашиньска потратила слишком много сил, она полностью истощена.

– Я понимаю, – я взяла бумажку и поднялась. – А… могу я еще раз записаться на сеанс?

– Разумеется. Мы будем счастливы вас принять. Но не ранее, чем через месяц.