«Декамерон» эпохи самоизоляции

Это проблема системы, а не отдельного человека, – заметил Юра.

– Бесстрашных в нашем обществе мало… Да и откуда им взяться, если во многих семьях страх переходит из поколения в поколение, – снова включилась в разговор врач, – пора расходиться. Всем доброй ночи. А можно я завтра расскажу свою историю?

Следующий день ничем не отличался от остальных: измерение температуры, то же надоевшее уже меню, обход врача. Когда доктор уже выходил из палаты, Николай напрямик спросил:

– Скажите пожалуйста, а среди нас точно заболевших нет?

Врач отрицательно покачал головой:

– Нет, все в том же состоянии, что и по прибытии.

Ни одного ухудшения самочувствия. Так что есть все основания предположить, что после карантина вы все свободны.

– Спасибо.

Дверь закрылась.

– Нас собирается всегда десять человек. А почему интересно, не приходят ещё четверо?

– А боятся, Коля, просто боятся. А вдруг что! Прямо на нашу вчерашнюю тему.

– Сдаётся мне, Юрик, что мы эту тему только начали.

Так и оказалось… Когда все расселись по узлам, телефонный фонарик осветил женщину-врача.

За пятьдесят, лицо строгое, неулыбчивое, губы поджаты, глубокие морщины на переносице, видно, что часто хмурится. Во всем облике что-то чиновничье, начальственное, хотя в отличие от Елены Николаевны, соблюдавшей даже здесь «дресс код», врачица приходила в тапочках и пижамных брюках.

– Уважаемая, вы хотели сегодня рассказывать, – напомнил голос с кавказским акцентом.

– Меня зовут Олеся Сергеевна, я главврач районной поликлиники.

Я очень внимательно слушала и Юру, и Елену Николаевну, мне бы тоже хотелось рассказать свою историю… Тоже про страх, но у у меня как-то всё грустнее…

История третья. Фото из семейного альбома.

Олеся похоронила родителей и продала дом. Из родительского гнезда взяла только самое необходимое. Книги решила отдать в интернат, в библиотеку.

Складывала их в коробки, из «Воскресения» Толстого выпала фотография.

Под деревом на стульях сидят дед и бабушка.

По бокам – мама с папой, тётя Нина и дядя Коля. Олесю, совсем маленькую, коконом завёрнутую в пелёнки, дед держит на руках.

Олеся совсем забыла это фото. Это был единственный портрет их семьи. Удивительно, оказывается, дед мог держать её на руках. А она всегда панически его боялась. Дед неулыбчивый, кустистые нахмуренные брови, строгий взгляд, крючковатый нос. Он был неласков, немногословен, подчас груб.

Детей называл дармоедами, внуков не замечал.