Три часа утра

Разведывать её Вадим поехал в понедельник к Медникову домой. Хоть Стасенька и выбросила его номер телефона, они как-то сумели тогда встретиться, следовательно, необходимо было блокировать всяческую инициативу с его стороны.

Юлий оказался дома. Открыв дверь, взглянул удивлённо, но тут же принял свой обычный независимый вид.

– Заходи. – Кивнул ему на диван, сам сел на подоконник. – Чем обязан?

– Не догадываешься? – спросил Вадим небрежно.

– Какие-нибудь проблемы в личной жизни? – предположил Юлий с легкой тенью издёвки.

Вадим некоторое время молча смотрел на него, чувствуя, что, пожалуй, уже не прочь начать действия, предназначавшиеся на крайний случай.

– Проблемы, – произнёс он, наконец, медленно и раздельно, – в скором времени возникнут, по всей видимости, у тебя. Если не оставишь Стасеньку в покое. Она – моя невеста, тебе это понятно?

– Видишь ли, – сказал Юлий спокойно. – Я вообще-то против браков по расчёту. Не станешь же ты утверждать, что она тебя любит?

Вадим уже с трудом сдерживал закипающее бешенство.

– Интересно, кого же ей ещё любить? Уж не тебя ли?

Молчание Медникова, а ещё больше – совершенно неуместное в данной ситуации выражение теплоты, мелькнувшее на какое-то мгновение в его глазах, совсем сбили Вадима с толку.

– Короче, так, – сказал он, поднимаясь. – Считай, что я тебя предупредил.

И отбыл восвояси.

«Самоуверенный болван», – подумал Юлий.

Интересно, какая была бы рожа у этого красавчика, доведись ему слышать в ту ночь свою невесту: «Юлий, я люблю тебя!» – открытым текстом. И дальше – что это какое-то наваждение, что она никогда не испытывала ничего подобного с Рожновым, да, даже не «с Вадимом», а «с Рожновым», – и снова: «Юлий, ты… Я люблю, люблю, люблю тебя…»

Он неожиданно почувствовал к сопернику что-то вроде лёгкой жалости.

Собственно, понятно, почему. На мгновение снова вспыхнула оглушительная боль, которой отозвалось в нём три года назад известие о любви Маши к Сладковскому.

Мир рушила невозможность осознать, каким образом несколько дней разлуки перечеркнули вдруг все их сумасшедшие от счастья годы, и минувшие, и те, что никогда уже не будут ими вместе прожиты…

Юлию каждый раз становилось муторно и невыносимо стыдно при воспоминании о том, как корёжило его «возвышенное светлое чувство», именуемое любовью.