И взошла звезда полынь

Вечером 31 декабря Радиковский топтался у дверей штаба, где и решено было праздновать и где в это время сёстры милосердия накрывали на стол и украшали ёлку. Радиковский долго сбивал с сапог снег, наконец, вошёл, держа в руках чем-то наполненную солдатскую рукавицу.

– Вот. Как и обещал, – сказал он и опорожнил рукавицу на стол. С металлическим стуком из неё высыпались стреляные гильзы. Из каждой торчал фитилёк.

– Вот вам и свечи, – объяснил Радиковский. – Солдатики постарались.

Сам же праздник, по мнению многих, удался.

Штабс-капитан Гордеев играл на гитаре, Наталья Узерцова пела. Радиковский был удивлён. Он и не подозревал в этой, вечно смущавшейся при встрече с ним, барышне голоса такой силы и глубины. Этот голос был ниже того, которым она разговаривала – ниже и бархатистее. Этот голос глубже и откровеннее слов романса раскрывал все чувства. Узерцова пела, глядя на Радиковского, а на неё с другого конца стола через всю комнату, нервно и сильно сцепив пальцы, смотрел побледневший штабс-капитан Елагин.

Гордеев взял последний аккорд – и тот, вибрируя, повис в табачном дыму. Раздались аплодисменты и возгласы «bravi», относившиеся к обоим исполнителям. И почти без паузы зазвучали тосты, послышался звон стаканов и стук вилок и ножей о тарелки.

Радиковский вышел на морозный воздух, и почти тут же следом вышла Узерцова. Она сразу заговорила:

– Не взыщите, Виктор Петрович, у меня для вас подарок. Примите. Сама вышивала.

Узерцова протянула Виктору шёлковый платок – на нём с удивительным мастерством и изяществом был вышит рисунок.

– Благодарю вас, Наталья Сергеевна… Очень тронут… А я вот не догадался, чурбан этакий…

Узерцова смущённо улыбалась, а Радиковского вдруг осенило, и он торопливо заговори, заговорил, словно оправдываясь:

– Наталья Сергеевна… Вы… Вы замечательная, Вы прекрасны, умны, талантливы… Но только… Вы ещё…

– Полноте! Полноте, Виктор Петрович! Зачем вы так? Вы всё испортили… К чему всё это? «Как с вашим сердцем и умом»?.. Не проще ли сказать, что вы меня не любите? Проще и честнее.

Она еле сдерживала слёзы, потом горько усмехнулась:

– Еще полгода назад, дома а не только не произнесла бы этих слов, но и подумать так было бы стыдно. А теперь ничего… смогла. Война, видите ли, огрубляет нравы.

Радиковский склонился, поцеловал пропахшую йодом её руку и поспешил уйти. Он услышал, как скрипнула дверь, как вышел Елагин. До Радиковского долетело только особенно громко сказанное:

– Я никогда не обижу вас.