И взошла звезда полынь

А потом было отступление за город, бой у старого кладбища и гибель почти всего полка…

Таково было для Радиковского начало войны. Так встречала Восточная Пруссия. Солдат здесь удивляло всё – аккуратные дворы с кирпичными под черепицей сараями и конюшнями. Дворы чистые и ухоженные, в них не натыкался глаз на навозные кучи, беспорядочно сваленные дрова. Здесь и тулуп не швырнёшь где попало, недоумевали мужички. И уж вовсе удивляло, что местами даже тропинки в лес на полста метров были вымощены булыжником.

И мимо всего этого упорядоченного уклада, и рядом с ним всё двигалось: перемещались полки и дивизии, шли, растягиваясь и застревая тот тут то там, обозы, уходили в им одним ведомом направлении жители хуторов и деревень. А над всем этим висел неумолчный шум. Скрипели колёса телег и подвод, стукаясь друг о друга, ржали лошади, таща под окрики прислуги артиллерийские орудия. И вдруг где-то сквозь скрип колёс, лязг металла, конское ржание и солдатскую ругань пробивалась песня.

И ругань стихала, и скрип и лязг, казалось, становились тише.

Ехали шагом. Радиковский, покачиваясь в седле, казалось, дремал. Но он вспоминал.

Как перед отправкой в Петрограде он и подобные ему в новенькой форме, поскрипывая ремнями и похлопывая подобранной где-то веточкой по голенищу сапога, важно ходили они по перрону. Они непрестанно улыбались, ловя в душе подъём, который приятно холодил хребет и живот. А потом уже в вагоне весь путь, книжные мальчики, твердили про себя в такт стуку колёс: «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю».

И лишь позже, побывав в деле, они успевали мельком увидеть этот край мрачной бездны, но и того бывало достаточно.

Эта бездна была в глазах умиравших лошадей, не умевших сказать о своих страданиях, она была и в глазах умиравших солдат. Солдаты, конечно, могли бы сказать, но больше стонали и кричали, а в глазах их была не мольба, а гнев, отчаяние и ненависть. Это был гнев на непонятную им, мужикам, войну, отчаяние от того, что искалеченные, они никому не будут нужны; в глазах была ненависть к ним – офицерам и вольноопределяющимся, к этой белой кости, к этим стройным, и разговаривавшим и двигавшимся иначе, чистым, ухоженным и непонятным.

«Нас-то, серую скотинку, силком на войну погнали. А вы с чего сюда заявились», – словно спрашивали те умиравшие. Они, не понимая, – ненавидели.

Тёмная бездна была и в такой банальной нелепице, как фронтовая вошь.