Книга царей

– Знаю, – выворачивая баранку, проговорил Генка, давая понять, что с этой минуты заботу о Мостовом он берет на себя.

––

За пятнадцать лет в памяти должна стереться большая часть того, что, казалось, забыть невозможно: обстоятельства, жесты, слова, за редким исключением действия. Мостовой же помнил все. Как спорили, идти к Мытнику или повременить. Как уговорил Четвертного составить компанию, пообещав после визита к еврею пойти в бильярдную. Потом был подъезд, «Жигули», дворы в Потапово и уходящие в темноту люди в черном с автоматами наперевес.

Остаток ночи Мостовой вспоминал, как кошмарный сон. Один. За столом на кухне. В обнимку с бутылкой водки. Вливая горькую, ждал, когда та свалит с ног. Водка, как назло, не брала, будто вовсе была и не водка. Голова гудела, сердце горело огнем, а он пил и пил, проклиная работу, еврея, бандитов и все остальное, что было связано с гибелью Четвертного и, как водится в таких случаях, себя самого.

В чем состояла вина его, Мостовой даже не пытался понять.

При той организованности сознания, что воспитал в себе Мостовой, удивляло не то, что память хранила все, что касалось смерти Четвертного; поражало, что время решило повернуть все вспять.

Вспоминая 12 февраля 1990 года, полковник ощущал связь дня сегодняшнего с событиями ночи, итогом которой был вопрос: «Все ли Мостовой сделал, чтобы поймать убийцу?» Ответ звучал: «Нет».

С чем это было связано, Мостовой не знал. Но чувствовал, что когда-нибудь гибель Четвертного даст о себе знать, как продолжение истории, связанной с арбалетом, Мытником и всем тем, что привело к трагедии, которую он, полковник МУРа, не вправе забыть никогда.

И Мостовой ждал. Он умел ждать. Ждать, когда жизнь раскроет тайну проклятого им дня. «При всей той паскудности, что жизнь проявляет к правде, зло должно быть наказано.

Глянув на лежащую поверх бокала сигарету, полковник поймал себя на мысли, что думы его обращены к прогуливающемуся по скверу Мытнику. «Стучит ножонками собачка, не тявкая, не забегая вперед, теснится к ногам хозяина, будто боится чего-то. Окрик. Натан, остановившись, разворачивается. В это время в спину ему врезается стрела. «Кто? Зачем? За что?» Вопросов столько же, сколько Мостовой задавал себе в день смерти Четвертного.