Змеиный Зуб

Рудольф отошёл к комоду и взял с серебряного блюда стальную пластину, через которую продевались ремни конской уздечки, чтобы она защищала морду лошади от лба до носа. Вся пластина была закрашена чёрно-белой полоской. Подобные знаки носили на себе все причастные к следственному делу.

– Вешаешь такое на своего скакуна и пожалуйста – ты при исполнении. Светские законы этики тут уступают. Лошадь я тебе тоже дам и дамское седло: мама не ездит с тех пор, как отец заболел. Так что можешь отсюда ускакать уже криминалисткой.

Заодно посмотришь, как быстро Глен вообще обнаружит нового коня у себя под носом.

Валь хмыкнула было, но затем отметила вдумчиво:

– Лошадиная сила очень нужна на кладбище.

– Нет, я запрещаю! Это хрупкий городской скакун для гонцов. Только для служебных нужд. Поняла?

– Поняла, – протяжно вздохнула она. – Такие кони ведь стоят целое состояние?

– Я лучше заплачу дорого, чем позволю себе или своим домочадцам трястись на какой-нибудь беспородной кашлатке.

– Я буду его беречь!

Они пожали руки, и, к счастью, Рудольф не стал пытаться поцеловать её пальцы.

Меньше всего ей хотелось думать, что он всё ещё влюблён.

Голубок оказался идеальным дамским конём. Тёмный, караковый, как точёная базальтовая фигурка, он тонко чувствовал наездницу и длинный хлыст, которым та пользовалась, поскольку сидела на нём боком. В какой-то момент шум дождя так вдохновил Валь, что она разогнала Голубка, и тот помчался как ветер, по улицам, меж можжевеловых изгородей и каменистых арок.

Он взлетал вверх по крутым изогнутым переулкам и падал вниз через перекрёстки и маленькие дворики с питьевыми фонтанами. С ним не надо было ждать, когда посторонятся тененсы! Он оббегал их сам, и бег его был быстрее стрекозиных крыльев.

Сколько она уже не сидела в седле! С самого детства, наверное, когда ещё отец учил её править лошадью. Она уже и забыла это чувство полёта, этот сдавленный восторг в горле, этот рвущийся наружу заливистый смех. Аромат мокрых листьев, запахи колышущегося верескового моря, отдалённый грохот волн о волнорезы.

И галоп!

Теперь это её конь, только её!

Правда, единственный, с кем она разделила бы своё счастье, кого посадила бы сейчас Голубку на холку, – то был Сепхинор. Он один мог сделать момент радости ещё ярче, ещё полнее. «Я тоже буду его учить ездить верхом!» – думала она и гнала всё быстрее и быстрее, обгоняя медленные воловьи обозы и тележки с тарпанами, не замечая дождь и склоняясь к крутой шее Голубка.

4.