Память воды

Другой плакат, быть может?

– А знаешь, я каждый день, по пути на работу прохожу мимо старой, довоенной ещё афиши… – доверчиво поделилась Вика, и в её грусть впрыгнули весёлые искорки, замерцали.

Девушка вернулась к столу и принялась опять сматывать в рулончики марлевые полосы. Улыбка робко светилась на её лице. Как солнце в холодной воде – пришло Владу на ум знаменитое сравнение.

– Помнишь прикрепленные к каждому столбу фанерные листы с анонсом музыкальной комедии «Антон Иванович сердиться»? Фильм вышел накануне войны, и мы не успели его посмотреть.

Ты ещё сказал, что когда вернёшься, первым делом поведёшь меня на эту комедию…

Девушка отодвинула в сторону готовые свитки бинтов, повернулась и шагнула назад – к тем прозрачным тряпочкам, что сохли на верёвках.

– Да, афиши всё ещё висят, – продолжала она говорить, снимая марлевые полосы. – И этот кусочек обещанного, но несбывшегося, отнятого веселья выглядит нелепо в обескровленном, едва дышащем городе… – Юркие искорки выскакивали из её голоса и убегали, пугаясь тяжёлых мрачных слов, боясь быть ими раздавленными.

Откуда-то потянуло сквозняком. Бинты заколыхались, полетели косо – словно снежные обрывки безжалостной пронзительной метели.

– Среди разрывов бомб и снарядов… подолгу дымящихся развалин… верениц замерших троллейбусов и трамваев… тёмных измождённых лиц в длинных очередях за хлебом… – говорила девушка посреди этой метели. – Людей, присевших на обочине, но так и не поднявшихся … «Пеленашек» на саночках… Сосущей стыни, гари, хруста выбитого стекла и кирпичной крошки под ногами…

В её голосе не звучало даже горечи.

Это были усталые интонации человека, для которого шокирующие картины стали бытом. И потому эмоции по поводу жуткой повседневности давно выгорели, обесценились.

«Зима сорок первого – сорок второго, – определил Влад. – Смертное время».

– Но гулкие и размеренные звуки метронома – как сердце Ленинграда. Которое всё-таки бьётся, – в потухшем голосе робко блеснула не успевшая убежать искорка.

 – Наперекор всему.

Бинты успокоились и утомлённо повисли. Как изодранный в боях и пробитый пулями, но не опущенный флаг. Прожектор подсветил их красным светом.

Вика вернулась к столу и продолжила свою работу по сворачиванию бинтов в рулетики.

– Мы так и не узнали, на что так сердился Антон Иванович, – заметила она и покачала головой. – Но расстройство его было, конечно, мелким и суетным. Забавным – как почти все довоенные обиды.